Читаем Цепи меланхолии полностью

– Я уверен, что в Бетлеме все пособничают Гиббсу, не желают его излечения, для вас он лишь эксперимент, пример того, во что может превратиться гениальный безумец, если ему не мешать. Вы получаете его картины задаром и расшифровываете их. Вот только все никак не приблизитесь к разгадке, – добавил со злорадством Чад.

– Мы ценим Оскара. Что более важно, ничто и никто не способен изменить его предназначения. Ты прав, он гений, а гениям нужна защита. Иначе каждый, кто попал бы в его поле, сумел бы навредить ему.

– Вы не можете и дальше прятать его картины.

– Почему?

– Люди должны познать их смысл, раскодировать скрытое послание. Если Гиббс молчит, это еще не означает, что он не говорит.

– Нет никакой тайны в том, почему Оскар молчит. У него психическое расстройство, он болен и выбрал тишину, потому что любое внешнее проявление нервирует его. Он избегает всех, кто способен разрушить хрупкий мир, который он выстроил. Он оберегает не себя, но пространство, где он смог бы беспрепятственно творить.

– Оскар показался мне. Там, в галерее. Он указал мне путь, и благодаря ему я нашел вход в хранилище. Он позвал меня, и я отозвался на его призыв. Он знает, что я выбрал его учителем.

– Ты видел Оскара?

Чад усмехнулся, а потом зажмурился и уткнул голову в подушку.

– Какое нестерпимое солнце. Не могу смотреть. Мне нужна темнота, – пробормотал Чад. – Где моя шляпа? Принесите ее, Арлин, а не то солнце вконец ослепит меня!

– Чад, приди в себя, ты в палате, тебе ничего не угрожает. – Арлин пыталась удержать его, когда он заметался по постели. На груди его проступило розоватое пятно в виде звезды, а когда он открыл рот, Арлин отшатнулась от обдавшего ее зловонного дыхания. Десна у Чада были сухими, словно он множество часов ничего не пил. Когда Чад попытался пошевелить языком, ему не удалось вымолвить ни звука. Тогда Арлин схватила с тумбочки стакан с водой и аккуратно влила жидкость ему в рот. Чад проглотил, но поперхнулся и закашлялся и долго пытался восстановить дыхание, а затем вновь попросил воды, потом еще. Арлин поила его снова и снова, а когда графин опустел, Чад в изнеможении откинулся на постель и, закатив глаза, провалился в беспамятство.

* * *

В палате их было трое.

Торп приехал к вечеру, когда Арлин, допивая третью чашку кофе, все еще сидела у изголовья Чада. На коленях она держала блокнот и делала едва различимые в закатном свете записи. Чад спал, лицо его разгладилось, температура спала. Убедившись, что здоровью его студента ничего не угрожает, Торп взял Арлин под локоть и, не слушая возражений, чуть не насильно вывел ее в парк. Он хотел сделать круг и подышать остывающим воздухом, прежде чем стемнеет. Он не торопил ее, видя, как она растеряна и как терзает ее чувство вины. Спустя несколько минут Арлин заговорила первой:

– Мне бы хотелось сказать, что я не знаю, что с ним. Но увы. – Голос ее звучал спокойно. – Меланхолия. Я не слышала о ней много лет. Словно люди сговорились больше не страдать ею, но где она сейчас, разве исчезла или же потонула в том же озере забвения, что и истерия? – Арлин усмехнулась: – О меланхолии теперь позабыли, на ее место пришли современные недуги. А ведь за всю историю человечества больше, чем о меланхолии, писали лишь о любви…

– Чада одолела печаль?

– Он пока не знает этого. Лишь описывает симптомы, которые слишком мне знакомы. Другой специалист, возможно, диагностировал бы абулию[42] или ангедонию[43], но только не я. Чад описывал это как нечто, что растет внутри и тяжелеет. А еще я видела его улыбку. Ее не спутать ни с чем на свете.

– Но, Арлин, как это произошло? Где была ты?

– Прости, Энди, я слишком доверилась ему. – Она развела руками. – Чад говорит, что видел Оскара, что тот пытался спрятаться от него в хранилище. Так он узнал туда дорогу. А в этот раз нашел картины. Он видел их и вернулся другим.

Опустив плечи, Арлин задумчиво брела впереди Торпа. Весь ее вид выдавал горькое сожаление, и Торп предложил присесть на скамейку у поросшего тиной искусственного прудика. Арлин задумчиво рассматривала воду, Торп снял очки и тоже смотрел, как гаснут на поверхности теплые искорки заката.

– И что теперь делать? – спросил он.

– Не знаю. Будь у него депрессия, мы бы справились. Но, бог мой, меланхолия! – Она судорожно выдохнула. – Против нее я бессильна.

– Ты так уверена?

Арлин повернула к нему лицо, и Торп увидел, как усталые складки пролегли вдоль ее рта. «Ей не помешал бы длительный отдых», – подумал он.