Читаем Цепи меланхолии полностью

– Грусть без повода, тоска без основания – все это почти безнадежно. Человек ищет потерянное, но спроси, чего он ищет, – он не ответит. Меланхолия. Она поглощает человека без остатка, и сколько бы он ни прислушивался к себе, это неуловимо. Невероятная печаль одолевает его, улыбка не удерживается на губах, она похожа на ослабевшую тетиву, жалкую и дрожащую. Теперь она как тень, порхающая в лабиринте души, касание которой вызывает физическую боль. Пациенты пугаются, глядя на себя в зеркало, мышцы их губ опускаются, будто они вот-вот расплачутся. Но слезы не приходят, а если и появляются, то оскудевают слишком быстро. Эти слезы не приносят облегчения, Энди…

– Думаешь, он способен навредить себе?

– Навредить? О нет, меланхолики не испытывают столь глубоких желаний.

– Тогда что с ним?

– Это не болезнь всей души, но каждого ее уголка. Словно на любую мысль, которая родится в голове, падает черный покров. Ничто больше не способно принести радости, а реальность проступает с болезненной отчетливостью. Все становится слишком настоящим – теперь это просто жизнь, лишенная всяких иллюзий. Меланхолия – это мир, не окрашенный чувствами. С ее появлением все становится смертным.

Профессор Торп в задумчивости слушал Арлин, закинув ногу на ногу. Он думал о том, что никогда, в сущности, не испытывал того, о чем она говорила. Наверняка он и умрет, так и не узнав, что означает это мелодичное таинственное слово, что оно несет человеку, подпавшему под его власть. Торп с ходу мог вспомнить с десяток книг, в которых упоминался этот устаревший термин, и тройку произведений, в которых меланхолии отводились пространные описания, не дающие объяснений, кроме того, что меланхолия – это эфемерное состояние, не имеющее противоядия и способное погубить человека.

Hiraeth – в валлийском означает тоску по тому, о чем не можешь вспомнить, грусть о прошлом, которого как будто не было или о котором забыл. Перед взором Торпа возник образ классического меланхолика – худосочного страдальца с внимательным и печальным взором, едва слышным голосом и поникшими плечами. Он медлителен и угнетен внутренней борьбой, в которую не желает посвящать окружающих, задумчив и непременно утончен. Его мысли текут так тихо, что требуется прислушиваться к ним, отчего кажется, что он оторван от мира, весь слишком в себе. Торп подумал, что этот образ никак не вяжется с Чадом, с его пылкой натурой и жаждой познания. В Чаде энергия била через край, он был пышущим силой молодым художником, способным достигнуть любых высот, любых целей, которые только осмелился бы поставить. Чад не может страдать от меланхолии, не может испытывать беспричинную грусть, разве что он подвергся воздействию какой-то таинственной мысли, которая на время сделала его таким. Арлин считает, что все дело в картинах. «Всегда все дело в картинах». Профессор покачал головой, мысленно благодаря сидящую рядом женщину за то, что она, почувствовав его настрой, деликатно берегла окружившую их тишину, позволяя отдаться размышлениям.

И Торп продолжил рисовать перед глазами фигуру обреченного человека, в сердце которого не осталось радости, и изо всех сил пытался представить себе мысли такого человека, его чаяния и побуждающую силу. И снова качал головой, терпя поражение. Ему не понять этого. Он слишком приземлен и непоэтичен, слишком много крови бежит в его сосудах и слишком скор ее разбег. Это и есть причина, по которой он бросил писать. Ему не стать художником, Торп знал это всегда и не позволял себе обманываться. Быть художником значит больше, чем смешивать краски и передавать форму объекта. Быть художником – в самом глубоком смысле – значит без устали вибрировать на высоких и низких частотах с такой переменчивостью, что это грозит обрывом струны. Для того чтобы зваться художником, нужно не считать страдание мукой, но доверять ему, как воздуху, которым дышишь. «Я слишком осторожен для подобного, слишком труслив. Я ремесленник, работающий в перчатках. Приглашенный на заказ скульптор, откладывающий зубило в час обеда и спокойно садящийся за стол, потому что пришло время насыщения. Я боюсь голода в его глубинном смысле. Я груб и не торжественен. Я не творец».