Читаем Цепи меланхолии полностью

Она вышла из кабинета, спустилась на этаж ниже и пошла по коридору мимо палат, в которых принимали амбулаторных пациентов. Вид этих небольших чистых комнат и их временных обитателей успокаивал Арлин: то были пациенты с высоким реабилитационным потенциалом – всевозможные ипохондрики и тревожники. Тонко отстроенные, все еще хорошо функционировавшие души, они внушали ей надежду. Конечно, многие из тех, кто сейчас заходит лишь раз в неделю, – вернутся. Вернутся уже другими. Но пока болезнь не вцепилась в них цепкими клешнями, они все еще способны думать о себе как о здоровых, слегка пошатнувшихся без опоры божьих существах. «Пусть так и будет. Пусть только так и будет, – подумала Арлин, бросая кому-то на ходу улыбку. – Лучше никогда не возвращайтесь сюда, не привыкайте к мысли, что вам здесь найдется место, потому что, черт побери, оно найдется! Это логово готово принять вас, как принимает каждого, кто допустил мысль о зыбкости, уверовал в сокрушимость, кто оглянулся не в тот час. Уходите отсюда, прочь, прочь! Живите так, как если бы ваше сознание никогда не тускнело, а лишь единожды взорвалось кошмаром, который, быть может, и пройдет, точно страшный сон. Дышите глубоко и не бойтесь. Не то страх погубит вас, как губил многих до и погубит после».

Она почти бежала по коридору, приближаясь к палате, все больше волнуясь, рисуя в воображении облик Чада, который так и стоял у нее перед глазами, когда она увидела его без сознания, лежавшего на каменном полу без признаков жизни. Он был недвижим, как будто силы окончательно покинули его, но когда его подняли, Чад все же смог улыбнуться печальной улыбкой, которая не шла теперь у Арлин из головы. Она знала эту улыбку, узнала бы ее из тысяч других, и она пугала ее так, как может пугать неизлечимая болезнь, признаки которой отчетливо встают перед глазами сведущего.

Наконец она добралась до палаты. Чада уложили в отдельном боксе, чтобы ничто и никто не потревожил его. Когда она вошла, он лежал ровно в том же положении, что и несколько часов назад, на аккуратно заправленной чистой постели в полумраке и тишине. Глаза его были прикрыты, по неровному дыханию Арлин определила, что Чад не спал, скорее дремал, плавая где-то на грани сознания.

Она присела на край кровати; простыни хранили прохладу, словно тело Чада не отдавало тепла. Позволила себе коснуться его руки – она казалась очень слабой. Сердце ее пронзила жалость, но она понимала, что не имеет права проявить ее.

– Чад?

Он открыл глаза, в них промелькнуло узнавание.

– Арлин. Вы здесь.

– Где же мне еще быть, – усмехнулась она. – Как ты себя чувствуешь?

– Мне кажется, я в порядке, просто почему-то не могу подняться.

– И не надо. Отдыхай. Это нервное напряжение, да к тому же переохлаждение. Ты пролежал в подвале несколько часов, пока кто-то из сотрудников не заметил, что дверь открыта, и не отправился проверить. Что ты забыл в хранилище?

– Вы знаете ответ.

– Это уж наверняка. – Она с неудовольствием сдвинула брови. – Есть что-то, что ты хотел бы обсудить со мной? Все же это не простые картины, и возможно, их вид произвел на тебя слишком сильное впечатление.

Чад отрицательно покачал головой, в глазах его читалась растерянность.

– Любопытно. – Он склонил голову, глядя на входную дверь. Волосы его разметались по подушке. – Только что у меня была Эвет…

– Что она хотела?

– Она как-то прознала, где я и что со мной случилось. – Голос у него был слабым, Арлин рефлекторно приложила палец к запястью, чтобы проверить пульс. Еле уловимый ритм обеспокоил ее.

– Что тебя удивило? – спросила она, продолжая наблюдать за выражением его лица, интонацией голоса, двигательной сферой.

– Сам не знаю, – отозвался Чад рассеянно. – Она словно стала другой. – Он задумчиво уставился на простыню.

– Другой?

– Да, будто стала понятнее. А ведь еще недавно я все не мог взять в толк, отчего она такая.

– А сейчас?

– Сейчас все иначе. Она поговорила со мной, и все вдруг прояснилось. А потом у меня разболелся живот, и я попросил ее уйти.

– Сейчас тоже болит?

– Немного. Но меня больше беспокоит голова. В ней стало как-то нестабильно. – Чад коснулся рукой затылка, а затем и лба.

– Опиши, что чувствуешь.

Чад ощупал себя слабым движением руки.

– Тяжело сделать вдох. А вот выдох дается легче, – в задумчивости начал перечислять Чад. – Кожа стала тоньше, это я могу точно сказать. И внутри все словно раздвинулось.

– Что-то еще?

– Теперь там образовалось пространство. Какая-то пустота. Но временная. Кажется, она должна скоро пройти.

– Хорошо. Ты так ощущаешь ее? Как временную?

– Эвет…

– Что с ней?

– Она говорила про Мэри. Что-то про Мэри и ее картину, но я не могу вспомнить. Что-то важное и, кажется, печальное.

– Тебе нужно сосредоточиться, забудь на время про Мэри и Эвет, думай только о своем самочувствии.

– Мне как-то не по себе.

– Это все они, картины, ты потрясен, я ведь предупреждала.

– Та таблетка… – Чад сглотнул. – Она странно подействовала на меня, мне кажется, это она вызвала видения и обморок. Я знаю, что сам попросил вас, но скажите, что же вы дали мне?