Читаем Цепи меланхолии полностью

Художник рождается для того, чтобы светить отраженным светом своих полотен. Что ж, Чад был художником. Ни на что другое он не годен, никакой иной цели не должен он преследовать. Ему даны руки лишь для того, чтобы пачкать их краской, глаза – чтобы созерцать, ноги – чтобы бродить в поисках сюжета, а слух – чтобы улавливать изменчивый зов Музы. Художник функционален, он рожден служителем, молчаливым и безгрешным, и горе тому, кто не распознал в себе истинные мотивы, упростил себе путь. Чад видел впереди недостижимый предел, великое оккультное таинство. Как же мог он противопоставить себя могущественной силе, мог ли сомневаться? Он дрожал от нетерпения, от осознания собственной смелости, руки были холодны, а в груди, напротив, горел огонь, когда он, настраиваясь на чувствование, ставил перед собой один вопрос за другим.

Как и где Оскар Гиббс черпал вдохновение для своих полотен? Почему он не говорит? Отчего так нервничает Арлин, стоит лишь упомянуть о хранилище? Почему одни становятся гениями, а другие прозябают? Как вышло так, что художники не могут зваться равными, а должны из века в век соревноваться за внимание? Художник мятущийся, страдающий, с истерзанной душой и верой в собственное дарование – тем более жалок, чем ярче его творчество. На мерцающую звезду смотреть приятно, но лишь звезда ослепляющая вызывает желание отвернуться. Величие замысла еще нужно донести! Несчастные, страждущие, в извечном поиске – сюжета ли, внутренней силы, – как холодны ваши дни, как непостоянна ваша радость. Живопись стала проклятьем с той самой минуты, как первая женщина обвела профиль возлюбленного пальцем на камне. Так что есть искусство, если не печать времени, не армада лет, плывущая прочь? И кто, если не художник, поведет ее по бурным водам земных невзгод?

С горячим нетерпением и все возрастающей нервозностью Чад вставал и бродил по комнате, ожидая начала превращения, рисуя в воображении то, каким оно будет: резким и неожиданным или плавным и невпечатляющим?

Пожалуй, он предпочел бы мгновенный очевидный эффект, ведь для него это было впервые и он не был уверен, что сможет распознать в себе изменения. А впрочем, время идет, и каждая минута приближает его к заветному опыту, после которого он, вероятно, проснется другим человеком. Чего он ждал от этого эксперимента, на что надеялся? Ровно на то же, что и Арлин, – обозначить знание, провести черту, сорвать покров. Но главное – вернуться. Пожалуй, об этом он беспокоился больше всего.

Несмотря на щекочущие искорки адреналина, подобно брызгам шампанского ускорявшие пульс, он некстати вспомнил, что где-то на земле растет белоснежный цветок. Всего одного ядовитого вдоха рядом с ним достаточно, чтобы навсегда лишиться рассудка. Он слышал о людях, впечатленных красотой этого цветка, – по неведению они коснулись его и больше не способны были мыслить здраво. Следуя за жаждой прекрасного, прикоснувшись к красоте, люди становились ее вечными пленниками. Днями и месяцами после бродили они, пуская слюну и бормоча, напевая глупые мотивы и не узнавая близких, их лица обезображивала судорога, и ни один врач не был способен распрямить эти страшные изломы. Умевшие говорить переставали понимать, умевшие слушать – глохли. В жалкие подобия себя были превращены люди за страстное желание войти в контакт с дивным творением природы, и наказаны они были за неверие в его смертоносную силу.

«Отсутствие волевого контроля – первый признак помешательства», – так говорила Арлин. Нет, нет, он не должен сойти с ума, он способен к самоконтролю, Арлин не поставила бы его жизнь под угрозу, и уж тем более не оставила бы одного, для такого безрассудства она слишком осторожна. Быть может, прямо сейчас она стоит за дверью и прислушивается к тому, что происходит в комнате, готовая прийти на помощь. Он улыбнулся. Мысль об Арлин наполнила его сердце смесью благодарности и удивления. Как оказалось, она еще большая авантюристка, нежели он, – с какой готовностью пошла ему навстречу, дав лишь одно напутствие: сберечь память этих часов, сохранить воспоминания, с тем чтобы рассказать ей после, каково оно – побывать на той стороне.

С успокаивающей мыслью о том, что он первопроходец, смельчак и, возможно, прямо сейчас производит вклад в науку, Чад приоткрыл дверь комнаты. Там все так же блекло тлели светильники и несло сыростью. Оканчиваясь невидимой стеной, убегал в сумрак коридор, все так же глухо шумело отопление и слышался звон колокольчика. Колокольчика? Снова этот странный отзвук ночи, неуловимо прекрасный и заманивающий в неопределенность зов. Теперь он как будто звучал иначе: что-то грозное появилось в трепещущем мелодичном напеве, что-то пугающее, похожее на тяжелые оковы узника, лязгающие при каждом шаге.