Читаем Цепи меланхолии полностью

Четыре коридора, ведущие в темноту. Перекресток запретного. Один позади, два по сторонам и один, пошире, прямо перед ним, все до одного мрачные, не сулящие добра, – потайные лазы Бетлема. Он уже бывал здесь, но в прошлый раз был напуган, смущен, не имел при себе света. Теперь он был вооружен чем-то бóльшим, а именно – тьмой. Не раздумывая, он бросился вперед, уже не боясь оступиться, наткнуться на препятствие или встретить кого-нибудь. Все вдруг перестало нести угрозу, и Чад засмеялся, потому что понял, что страха, как и любого другого чувства, не существует.

– Я сам выдумал его для того, чтобы оправдать собственное бездействие. Я не был готов тогда, но готов сейчас, – пробормотал Чад и решительно побежал вперед, то и дело натыкаясь на торчащие из стены твердые уступы.

Утоптанная земля ощущалась далекой, словно не его ноги касались ее, не его тело отталкивалось от выстуженной поверхности. Чад несколько раз упал, но всякий раз поднимался с яростной улыбкой. Он не сомневался теперь, что двигался в верном направлении, расширяющиеся стены служили подсказкой, и когда он наткнулся на вход, неразличимый в кромешной тьме, то даже не удивился.

Дверь оказалась тяжелой, ручки он не нашел, вместо нее торчал железный вентиль. Крутанув его, Чад услышал, как отворяется с лязгающим скрипом массивная преграда, являя нечто невообразимое, то, во что глаза отказывались верить. Перед ним разверзлось пространство, наполненное стеллажами в три, пять уровней, заполненными доверху картинами, большими и малыми, и не было конца этому невероятному параду. По размеру помещение превосходило бетлемскую галерею в несколько десятков раз, да и наполнением тоже. Чад судорожно сглотнул. Потоки свежего воздуха оглушили его, вместилище казалось бескрайним, а запах старых деревянных рам сводил с ума. Здесь хранились, без сомнения, сотни и сотни картин всех предшественников Оскара Гиббса, всех безумцев, бравшихся за кисть в Бетлеме, каждого, кто проистек краской на холст, используя поверхность как дагерротип, проявляющий все запрятанное. И он здесь, прямо в эпицентре трогательного и беззащитного искусства, стоит на пороге открытий, в существование которых, как оказалось, стоило лишь поверить. Бетлемское хранилище! Чад вдохнул воздух, отдающий отчаянием, красками невообразимых цветов, перетертых в девятнадцатом веке, в веке нынешнем. Это оно, оно! Он нашел его, без помощи Арлин, силой чутья, настойчивости и безусловной веры!

Бледно-синий свет отдавался от стен и спящих полотен, они будто спали, окутанные невесомым сиянием, скрепленные молчаливой тайной, зубастые чудовища, мирно дремлющие в своих колыбелях. Чад застыл, ошарашенный, не в силах поверить в реальность происходящего. Вот они, картины, сводящие с ума каждого, кто лишь взглянет на них, так пророчит молва. Узилище неспокойных. Он здесь и может насладиться каждой из этих картин, ощутить прикосновение существ, втиснутых в пространство рамы… Но, бог мой, как некстати! Его разум сейчас под действием неведомой таблетки. Может ли он полагаться на слух и обоняние? Может ли верить всему, что видит?

Пусть Чад не чувствовал пока действия препарата в полной мере, ощущая лишь, как вес тела постепенно снижается, будто истончаясь с каждым вдохом, но синий свет, который поначалу казался таким мягким и безопасным, чудился теперь тревожным отблеском, рисуя невидимую границу, за которую не стоило заступать. Углы рам манили его, как может манить самое отчаянное из желаний. Пальцы его затрепетали, когда он понял, что все эти полотна – в его власти, что они подчиняются его животному возбуждению, и нет рядом никого, кто сумел бы остановить, обезвредить неистовую жажду обладать.

Чад едва сдерживался, чтобы не броситься вперед и не выволочь на свет картины одну за одной. Его обуяла страсть, какой он в себе не воображал. Горячая, необузданная истерия, от которой сводило скулы и немели конечности. Только бы увидеть, тронуть… Коснуться тайны, ощутить жизнь, вскрытую безумием, стать частью целого или фрагментом несуществующего. Ничего больше не желал Чад. Лишь терзать взглядом, жадно испивать, насыщаться – и вновь бросаться в преисподнюю.

Но он медлил. Медлил сознательно, ведь теперь все было предопределено. Хранилище со всем накопленным уже перешло в его владение. Каждый мазок, каждая черточка или пометка на обороте холста, каждый ржавый гвоздь и побитая жучком рама нацелились на одного хозяина, на горестный и страстный вдох его, на манию одержимого.

«Пора», – приказал себе Чад и вытащил наугад одну из картин, чтобы тут же швырнуть ее на пол, потому что пульсирующие блики ожили. Она была темна от краски и печали. Тона зеленого, темно-серого и черного переплетались, бурля на плоскости холста. Неужто болото? Чад пригляделся. Так и есть: множество круглых полусфер, плавающих на поверхности бурой воды, булькающее неистовство, заполнившее картину от рамы до рамы. Грозясь хлынуть и поглотить его без остатка, оно виделось ему как omen[40], кладбище неупокоенных, где каждый пузырек воздуха – оборванная жизнь.