Читаем Цепи меланхолии полностью

– Да ничего особенного, просто перезвон, который раздается где-то снаружи. В последний раз я слышал его в ночь бури.

– Ты поэтому отправился на прогулку, из-за звона колокольчика? Я в курсе твоих ночных приключений, – добавила она, заметив его смущенный взгляд. – Нам в Бетлеме нечего скрывать, но то, что должно быть скрыто, никогда не выберется на поверхность. Я говорю это не для того, чтобы распалить твое любопытство еще больше. Напротив, я хочу охладить твой пыл, хочу, чтобы ты отказался от сумасбродной идеи попасть в хранилище.

– Оскар написал восемьсот картин, из которых я увидел не больше двадцати. Я должен познакомиться с остальными.

– Для чего? – Она внимательно посмотрела на него. – Я знаю, ты художник, хочешь увидеть то, о чем лишь слышал. Но ты должен уяснить, что эти картины совсем не похожи на те, что висят в музеях, ты будешь ошарашен, встретившись с ними. Эти полотна… – Она помедлила. – Как бы поточнее выразиться… Знакомая нам живопись способна наполнить, обогатить душу, тогда как эти работы испивают ее до дна.

– Они настолько пугающи?

– Скажем так, образы Босха – снежинки в сравнении с лавиной, – усмехнулась Арлин. – Картины бетлемских художников требовательны, как ночные кошмары. В них нет эстетики или красоты в привычном для нас понимании. Они изливаются подобно грязной пене, шепчут дьявольские заклинания, кричат тысячей страшных голосов.

– Вы слышали их?

– Лишь однажды.

– Но ведь это голоса художников. Так они говорят с нами!

– Увы. – Арлин постучала пальцами по столу. – От художников в них столь же мало, как от воды в камне. Конечно, их писали художники, отдавались во власть охватившей их страсти, но они не знали о том, что создают.

– Прошу вас, позвольте взглянуть на них!

– Ты не хочешь услышать меня. – Она горестно вздохнула, словно говорила с неразумным ребенком. – Что, по-твоему, означает быть художником? Рисовать, оценивать созданное, направлять поток энергии, осознавать слабые места и прорабатывать их, а сильные выставлять на обозрение. Не мне говорить тебе, что означает быть творцом, ты и без меня знаешь цену каждому полотну, что выходит из-под твоих рук. Так цени же то, чем обладаешь, здравый рассудок – это подарок, мимолетное блаженство в часы, пока не встретишься лицом к лицу с призраком помешательства. Наслаждайся возможностью вдыхать кислород и осознавать каждый вдох – ты не знаешь, чего лишены люди, стать которыми ты грезишь. Как они забывают самые простые вещи, к примеру, как пользоваться зубной щеткой или членораздельно говорить. Как они представляют себя чем угодно, только не человеческим существом: в один день – деревом, а в другой – булыжником. Кто-то забывает, для чего ему глаза, другой выходит на улицу только в пасмурные дни. Мои пациенты боятся еды, людей, самой жизни.

– Рисовать просто, когда не понимаешь, что создаешь. Шарден знал об этом, Ван Гог тоже. Я бы хотел стать по-настоящему свободным.

– Найди другой способ это сделать.

– Знаете, что сказал один мой однокурсник про ар-брют? «Будь у этих людей под рукой лопата, они принялись бы копать яму за ямой». Он считал, что безумцы-художники переполнены суетой, только и всего. Вот что люди думают о таком искусстве. Но я готов спорить с каждым из них и докажу, что живопись эта так же прекрасна, как самый лучший портрет в самой знаменитой галерее.

– Люди бывают глупы, но не настолько, чтобы перестать судить искусство.

– Пусть так. Но я бы хотел, чтобы каждый, кто взглянет на полотно, задумался не о том, как оно написано, а о том, какое оно пробуждает чувство. Мой здравый рассудок мешает мне. И не далее как несколько минут назад я вновь убедился в этом. – Он бросил печальный взгляд в сторону неоконченного холста.

– Пусть тебя это не печалит, Чад! Впрочем, творец, не испытывающий грусти, – не вполне жив, – усмехнулась доктор Дейтс.

– Арлин! – вскрикнул Чад, едва владея собой. – Вы так мудры, так опытны, я знаю, что вам под силу понять. Мне не описать вам, как я люблю искусство, как преклоняюсь перед ним. Я художник. Я родился с этим знанием и рано понял свое предназначение. Я много размышлял и пришел к выводу, что наша жизнь имеет ценность лишь тогда, когда в ней есть место созиданию. Пища согревает наше тело, тепло пробуждает нас, но лишь искусство возвышает, лишь оно способно приблизить к красоте. Прошу вас, сжальтесь надо мной! Я хочу шагнуть на ту сторону, и я знаю, что в вашей власти помочь мне.

Он с досады пнул носком сумку с принадлежностями.

– Ты ищешь красоту, я могу понять это! Но в полотнах, о которых ты говоришь, ее нет.

– Позвольте мне самому в этом удостовериться, – взмолился Чад. – Вы говорили о ключе, он нужен мне. Я открою эту дверь, возьму то, что требуется, и навсегда ее захлопну. Я уверен, что именно там кроются истоки гения Оскара Гиббса и любого из художников, живущих или живших в Бетлеме.

– Ты же не всерьез! – Заметив выражение его лица, она вскинула руки в предостерегающем жесте. – Забудь об этом, Чад.