Читаем Цепи меланхолии полностью

Почему эта мысль, такая неразумная, пришла ему на ум? Но чем больше он прислушивался к внутреннему зову, тем более вероятной казалась эта догадка. Что невозможного в том, что Оскар пробрался в галерею в столь поздний час? Это вполне укладывалось в его образ жизни: он избегает людей; быть может, ночное время – его излюбленная пора, часы, которые он проводит наедине с искусством? Пробирается сюда, едва ночь опускается на Бетлем, и бродит среди холстов, разглядывая портреты, пейзажи и натюрморты, примечая тонкости, которые помогают ему творить. Неспроста Чада так поразило разнообразие полотен Оскара, он все никак не мог взять в толк, из какого источника насыщался Гиббс, но если тот проводит часы, рассматривая чужие работы, то, как истинный мастер, вполне мог бы вдохновляться ими.

Пациент вроде Оскара – гениальный, продуктивный творец, который прожил сорок лет в Бетлеме и, по-видимому, приговоренный остаться в нем до конца своих дней, – должен быть на особом счету, Арлин косвенно дала понять это, когда Чад упомянул Оскара в их первую встречу. Кто знает, быть может, преклонение Арлин перед искусством подтолкнуло ее на сделку с Оскаром. Как его лечащий врач и куратор арт-терапии, она могла позволить ему бывать здесь в неурочное время, уж она-то, как никто другой, должна была понимать, что художнику жизненно необходимо питать свой внутренний сад и хоть иногда обращать взор вовне.

Странное ощущение чужого присутствия не покидало Чада, и он в раздражении бросил взгляд на статую из белесого, в мелких оспинах, камня. До чего реалистична! Словно облепленный глиной человек с кратером рта, выпускающим наружу сдавленный стон. Гладкий череп без единого волоска, набрякший лоб и тяжелые надбровные дуги. На запястьях тугие железные кольца, а между ними – цепь из множества плотных звеньев, тронь – и услышишь, как они громыхнут.

– Безумец, – прошептал Чад. Человек, переставший понимать, что он человек. Его глаза полны страдания, а разум пылает огнем, зубы гниют, кожа источает смрад, тело корчится в агонии под мрачной пеленой, заслонившей сознание, оголенными рецепторами мозг пытается нащупать дорогу обратно. Все тщетно. Безумие поглотило его – невидимая стена отгородила от всего живого, погрузила в сумрак вечной ночи. Несчастный, один из сотен тысяч себе подобных, безмолвный, скованный невидимыми цепями, опутавшими волю, душу, сознание. Узник, заключенный в собственное тело – в темницу без выхода.

Чад старался, но не мог представить могущественную силу, способную сотворить с человеком это мрачное преображение. Его опыта и способности сопереживать не хватало на то, чтобы шагнуть дальше собственного воображения, и он рисовал себе страдания, едва понимая их истинный масштаб. Бывало, и он смотрел в зеркало, смотрел так долго, что, задерживая взгляд на чертах своего лица, вдруг переставал узнавать его – казалось, из отражения на него смотрит незнакомец. Торп был прав, говоря о вспышках неконтролируемого вдохновения, только теперь Чад как будто стал понимать, что тот имел в виду: хаотичный, непредсказуемый поток, который подхватывает и приподнимает над всем сущим, точно ничего и нет, кроме щедрого вихря и блуждающего странника, попавшего в него. В такие мгновения, когда в мансарду миссис Шелл пробивался лунный свет, Чад иногда ощущал, что под его кожей разгорается жаркое пламя. Требовательное желание заставляло его кругами шагать по комнате в поисках неведомого удовлетворения. В такие минуты он не знал, за что хвататься – за кисть, собственную плоть или ручку окна, дернув которую можно было высунуться наружу и охладить пылающую голову, подставив под чистый, прозрачный водопад ночного светила.

Чад смерил взглядом одну фигуру, а затем соседнюю. Узник буйного помешательства и узник меланхолии. Обреченные на вечные страдания. За сотни лет никому не удалось обуздать эту силу. Эти статуи – напоминание о человеческом бессилии, мистическая метаморфоза, чье проявление, как и истоки, непостижимо.

Слух Чада уловил отдаленный шум. Что-то двигалось за дальней стеной. Чад сделал шаг влево. Снова прислушался. Еще пара шагов. Снова звук. В три прыжка Чад оказался у стены, к которой была прислонена высокая картина в тяжелой раме. Под ней виднелось свободное пространство, в которое Чад заглянул и с удивлением обнаружил маленькую, не больше полутора метров высотой, дверь. Деревянная ручка ее была так отполирована, словно не было дня, когда бы ею не пользовались.

Он помедлил, затем нажал на ручку и толкнул дверь. Снова остановился, пытаясь разглядеть внутренности помещения, но было слишком темно. Запахи плесени и холодного камня дохнули на него, густая мгла приглашала сделать шаг, и Чад послушался, не прикрывая за собой двери, чтобы наружный свет помог ему сориентироваться.

Перед Чадом простирался узкий проход, который образовывали две каменные стены и низкий потолок. Коридор, уходящий вперед на неисчислимое количество метров.