Читаем Цепи меланхолии полностью

Те пациенты, с которыми он успел свести знакомство, при известных странностях все же не считались агрессивными, их действия можно было предугадать, скорректировать. Примерным поведением они снискали репутацию благонадежных и ответственных и стояли «одной ногой на выход». Их выписка была делом времени, и это гарантировало им относительную свободу передвижения. По-другому обстояли дела у тех, кто содержался в закрытых отделениях. Психика этих пациентов была настолько повреждена, что не могло быть и речи о том, чтобы предоставить им свободу, многие из них провели в заключении много лет, и жизнь их, полная страданий, никак не пересекалась с «легкими» и амбулаторными пациентами Бетлема.

Чад не отказался от своего намерения, а лишь затаился, ища удобного случая и лазейки, сквозь которую он мог бы пробраться внутрь «Виктории». Но пока он слабо представлял подобную возможность и ограничился лишь сбором фактов на завтраке и в коридорах. До сих пор ему не везло. Все сотрудники Бетлема, даже самые разговорчивые, тотчас замыкались, если речь заходила о закрытых отделениях, и Чаду приходилось додумывать, рисовать воображением и ждать. Он понимал, что только удача или случайность способны исполнить его намерение, и не отчаивался.

Чад встал, подошел к темному окну, за которым гулял ветер, бросил взгляд на одинокие фонари, рисовавшие на траве желтые пятна, и закрыл форточку. Ветер усиливался, о крышу застучали первые капли дождя, воздух помутнел. Чад посмотрел влево, в сторону терапевтического корпуса, и ощутил укол тревоги. Он не мог понять, чем она вызвана – он не боялся грозы и не принял всерьез слова Фила о том, что в ночи, подобной этой, в Бетлеме неспокойно. Чад не понаслышке знал, как серьезно относится персонал к своим обязанностям, они не допустят проблем. Но чувство приближающейся катастрофы не отступало, что-то зловещее надвигалось с неба, наэлектризовывало атмосферу. Кажется, волнение этой ночи все же передалось ему, теперь он тоже как будто ждал грозного проявления, словно и в самом деле проблески молний и могучие раскаты способны пробудить в пациентах нечто страшное. Наверное, в эту самую минуту медсестры, чтобы продержаться до утра, пьют крепкий кофе, а вот Чаду не помешало бы поспать. Но его тянуло на улицу, несмотря на то, что скоро там станет темно, как в преисподней, ветер вконец разбушуется и тревожные сумерки превратятся в тоскливую ночь. Беспокойное любопытство толкало его прочь от этих стен, наружу, в надвигающуюся непогоду, словно он, подобно пациентам Бетлема, не мог провести границу между внешним и внутренним и, находясь в укрытии, все же чувствовал, как через стекло прямо на него несется неотвратимый рокот судьбы. Вдруг сквозь шум дождя послышался тонкий мелодичный звук. Нежные переливы, похожие на звон колокольчика, висящего над входной дверью, на какое-то мгновение привлекли его внимание, но пока Чад прислушивался, звук стих, и тогда, не медля больше, он решительно натянул свитер, набросил поверх пальто и, тихонько затворив за собой дверь, никем не замеченный, покинул общежитие.

На улице он поднял глаза к небу в надежде увидеть звезды – и впрямь увидел их: вызывающие головокружение, они неслись по небосводу, чистые и далекие. Приглядевшись, Чад понял, что все дело в рваных облаках: это они, наплывая, скрывали и вновь обнажали таинственный мерцающий свет.

Он ни на секунду не поверил Филу. «Да брось, – так и подмывало сказать Чада, – что такого может случиться в ночь грозы, чего не случалось раньше?» Да, пациенты Бетлема находятся не в лучшем состоянии, но многие из них – далеко не в худшем! К примеру, Мэри. Да, она ошарашила его, напугала – видит бог, он не был готов к такому превращению. Но когда Чад нашел в себе силы успокоиться и посмотреть на произошедшее другими глазами, он с удивлением отметил, что не испытывает к Мэри ничего, кроме сочувствия. Во всем произошедшем только его вина. Он позволил себе позабыть, что перед ним пациент психиатрической лечебницы, перешел границу дозволенного: пусть и из самых лучших побуждений, все же не стоило соваться в столь интимный процесс, как творчество. Чад был жестоко наказан за самоуправство, но ни в чем не винил Мэри и лишь жаждал побыстрее забыть неприятный инцидент.

Дождь усиливался. Несколько молний пронзили небосвод, и вскоре яростные потоки уже тарабанили по траве. Чад решил двигаться вдоль деревьев, чтобы укрыться от непогоды. Вода ослепляла, лишая чувства ориентации, и Чад едва понимал, куда направляется. Щурясь от ледяных брызг и ветра, он поднял глаза и увидел, что стоит возле теннисного корта, пустого и неприветливого в этот суровый час. Фонари не горели, только зеленый мячик, оставленный игроками, мягко фосфоресцировал, перекатываясь на ветру в темноте.