Читаем Цепи меланхолии полностью

Услышав эти слова, Чад напрягся, готовый вытряхнуть из Торпа обещание, что тот проведет его в Бетлем, но сдержался. Чад помнил, как заносчив Торп, как любит использовать чужие слабости во вред тому, кто был неосторожен обнаружить их в его присутствии. Стоит действовать обдуманнее, Чад и так сказал лишнего, теперь нужно выправить баланс.

С невозмутимым видом Чад достал пачку сигарет и закурил, отвлеченно поглядывая в окно.

– Вам никогда не было любопытно, куда они все идут? – равнодушно проговорил он.

Торп озадаченно нахмурился и тоже выглянул наружу. Мимо проходили люди такого обыкновенного вида, что это не одурачило бы даже ребенка. Торп вздохнул и протянул руку к пачке. Достав сигарету, он глубоко затянулся и внимательно посмотрел на Чада.

– Послушай, – произнес он без тени улыбки и выдохнул дым. – Я все понимаю. Ты молод и силен, в твоем организме происходит буря процессов, о которых ты не подозреваешь. Может показаться, что ты все контролируешь, способен исполнить все, что придет в голову. Но ты ошибаешься. – Он посмотрел на тлеющий огонек.

– О чем вы говорите? – нахмурился Чад и раздраженно загасил окурок, позабыв про вид за окном.

– В мире есть вещи, которые способны изменить не только тело, но и душу, – не моргая проговорил Торп. – Они оставляют след. И ты не будешь прежним, однажды познав их. Я говорю с полной уверенностью: на человека влияет то, что он прожил, чему был свидетелем. Лишь прочувствованное формирует суть, из которой мы в конечном итоге состоим. То, что мы привыкли звать душой. Именно она ответственна за сбор внешних стимулов, и она же одинаково чутко реагирует на прекрасное и ужасное. Увидев однажды то, к чему не был готов, ты останешься в живых, но внутри что-то погибнет. По кусочкам отомрет то, что когда-то давало тебе силы. На свете есть чувства, которые вовсе не обязательно проживать, слышишь? Храни свою внутреннюю красоту, ведь ее так легко сгубить!

– Да бросьте, – закатил глаза Чад.

– Друг мой, ты не уверен в себе! – воскликнул Торп, словно вдруг понял какую-то истину. – Неужели в этом все дело? Ты так талантлив, почему же ты сомневаешься! – Он порывисто наклонился вперед, и Чад изумленно отпрянул. – Говорю тебе как наставник, как друг, который видел усердие, с которым ты занимался, ты имеешь талант! И если не будешь ставить перед собой невыполнимые задачи, то преуспеешь, непременно преуспеешь! Не было дарования в мире, которому не открылись бы двери в назначенный судьбой срок. Все, что тебе нужно, это ждать, терпеть невзгоды и сомнения и идти к своей цели. Ты пожелал стать художником, поздравляю тебя, ты стал им, что еще тебе нужно? Опыт? Ты приобретешь его, непременно! Зачем еще даны тебе годы жизни?

– А что вам дали ваши годы? – перебил его Чад. Свитер, надетый на него, вдруг показался удушающе тесным, и он с раздражением стянул его, едва не опрокинув бокал. Губы его побелели от обиды. – Вы хотите, чтобы я принял ваши слова на веру. – Голос его дрожал. – Вы рисуете передо мной самый скучный сценарий, какой только можно вообразить. В страшном сне я не могу представить жизнь, в которой не будет потрясений. Жизнь, в которой я буду просыпаться с одними и теми же мыслями, несчастный в своем невежестве. Я лучше умру, – прошептал Чад. – И вам следовало бы стыдиться. Вы так близки к искусству, что разучились любить его. Только и указываете, как другим делать то, на что сами не способны. Но в искусстве нет конечной точки, это мир, который будет расширяться до той поры, пока я сам не скажу: «Хватит!» Красоте нет конца, чувствам нет конца. Не тащите меня в свою бездну равнодушия! Чувствовать и отражать – вот предназначение любого художника! А вы… Вы только и делаете, что пытаетесь пригасить мою страсть, мое рвение. Зачем? Почему вы так жестоки?

Профессор Торп слушал Чада, не делая попыток перебить. Когда Чад наконец закончил, Торп спросил будничным тоном:

– Ты помнишь картину Моне «Кувшинки»? Красиво у него вышло, не находишь? Эти лепестки, вода, воздух… Знаешь, как он писал эту работу? Он ведь почти сошел с ума. Старик Моне, великий мастер, имеющий за плечами колоссальный опыт, чуть не лишился рассудка, пытаясь написать ил, в который уходят корни, а поверх этого тину, а поверх нее – прозрачную воду, на которой колышутся нежные лепестки… Он желал показать нечто через нечто, просиживал над картиной неделями, стараясь передать толщу воды, постичь ее глубину, чтобы только лишь потом обратиться к поверхности и показать нам чистоту, берущую начало в грязи.

– И ему удалось.

– Удалось. – Торп согласно кивнул. – Однако он был на грани. Он был так близок к помешательству, что еще чуть-чуть, и все было бы кончено. Если бы ему не хватило таланта, знаний, терпения всего немного… Начни он писать эту картину на пять или десять лет раньше, он бы потерял рассудок, не сумев воплотить замысел. Но его спас опыт. Поэтому я и призываю тебя: дай возможность окрепнуть своему разуму, прежде чем встречаться лицом к лицу с тем, что может навредить ему.