– Парадокс! Ведь именно этого я и добиваюсь! Этого я прошу у вас, когда умоляю свести меня с Оскаром Гиббсом. Об учителе я молю вас, и ни о чем больше. За все эти годы мне не встретился человек, чья личность так сильно будоражила бы мой ум, как Оскар. Ни одним талантом так не восторгался я, как талантом сумасшедшего, я понял это так неожиданно, так вдруг стало очевидно, что он и есть мой учитель. Он и есть моя судьба.

Уголки губ профессора Торпа приподнялись, когда он сделал попытку улыбнуться.

– Мне жаль, что тебе не встретился учитель, – произнес он. – Я лишь надеюсь, что не слишком докучал тебе эти годы. Срок моей службы короток. Вы приходите, показываете, на что способны, и покидаете академию. Порой навсегда. Что ж, такова жизнь. Учителя не должны привыкать к ученикам, мы всего лишь временные спутники. Я должен попрощаться с тобой сейчас; хотя мы и увидимся на выставке, но ты уже готов лететь прочь, я это вижу. Я поделился с тобой всем, что знал, – не так уж много, но большего я и вправду дать не могу. Быть может, ты и прав, что не довольствуешься тем, что имеешь. И если ты так этого желаешь, так и быть, я проведу тебя к Оскару Гиббсу.

– Что же убедило вас? – взволнованно вскрикнул Чад, не пытаясь скрыть восторга.

– Тысячи гениев живут и умирают не узнанные никем, даже собой[19]. Быть может, ты сумеешь разглядеть то, чего так жаждешь. Если тебе мерещится этот свет, следуй за ним! В конце концов, кто я такой, чтобы мешать тебе им опалиться.

<p>Глава 5</p>

Торп поведал Чаду, что уже больше ста лет Бетлем коллекционирует картины, скульптуры и ассамбляжи[21] пациентов. То, что началось как желание врачей успокоить подопечных, превратилось со временем в обширное собрание предметов искусства. Поначалу, когда врачи только опробовали этот метод на пациентах, он казался обычным развлечением, вроде танцев или гимнастики, но со временем выяснилось, что душевно страдающие были готовы часами с упоением рисовать и ваять из глины.

Вслед за этим стало очевидным еще кое-что: некоторым из подопечных становилось лучше после того, как они несколько часов кряду сидели за холстом. Непостижимым образом творчество снижало интенсивность психозов, меланхоликов развлекало, а буйных делало послушными хотя бы на какое-то время. Так родилась идея – наравне с лепкой и музыкальными занятиями вести художественные уроки в стенах Бетлема, привлекая максимальное количество участников из числа тех, кто содержался в открытых отделениях.

Понять, что живопись может по-особому влиять на пациентов, было любопытно, но врачи не остановились на этом и последовали за своими наблюдениями дальше, и когда картин в клинике набралось несколько сотен, кое-кто из прогрессивных докторов, вероятно, последователь Фрейда или Юнга с их теорией о бессознательном, предположил, что работы пациентов могут быть использованы и в терапии. Именно тогда бетлемские специалисты более пристально посмотрели на картины. Теперь они заинтересовали их, так как могли служить дополнительным источником информации.

В то время появилась и набирала обороты гипнагогия[22], и гипнагогические картины прочно вошли в практику. Пациентам предлагали перенести на холст образы, возникавшие на границе между бодрствованием и сном. Те странные и жуткие видения, бравшие начало в глубинах бессознательного, попадали на полотно и там воплощались в материю. Теперь каждый рисунок тщательно исследовался на наличие скрытых смыслов и ключей к разгадке состояния испытуемого, и нужно отметить, что этот метод действительно работал. Сами того не осознавая, пациенты выкладывали о себе если не все, то многое. За них говорили символы и выбор того или иного цвета: к примеру, темные цвета и оттенки синего свидетельствовали о депрессии, красные и желтые – о психозе.

Запечатленные образы, когда их удавалось разобрать, тоже сообщали немаловажные данные: например, как выглядят существа, живущие в сознании страдающего, и каким пыткам они подвергают своего хозяина. По сути, бетлемские врачи взяли на вооружение метод дополнительного источника коммуникации, который к тому же давал возможность выразить страхи и глубинные переживания. Со временем арт-терапия стала частью терапевтических процессов по всему миру, но именно в Бетлеме ей придавалось не только практическое, но и художественное значение: там устраивались выставки, необычные работы мог приобрести любой желающий. Это было смелым, новаторским решением, ведь в то же время в Германии подобные выставки устраивались совсем с другой целью, а именно – наглядно продемонстрировать разницу между истинным искусством и дегенеративным.