Читаем Цепи меланхолии полностью

Бетлем был преисполнен страданием, и многие годы из его окон по окрестностям неслись мучительные стоны, плач и лязганье цепей. Ему потребовалось два столетия, чтобы осознать ошибочность взятого курса, а также развернуться в сторону науки, куда уже давно смотрели другие психиатрические госпитали, такие как Сальпетриер и Бисетр. Силами Филиппа Пинеля[15] пациенты освобождаются от оков, школы пневматиков и последователи гуморальной теории окончательно остаются в прошлом, вслед за этим расцветает новый подход к лечению пациентов: применение варварских методов порицается обществом, и врачи, используя новейшие знания о разуме и его особенностях, все чаще задумываются о терапии душевных болезней.

После окончания «эпохи великого заточения» Бетлем в 1815 году вновь переехал и впустил в свои палаты сто двадцать два пациента, а следом за ними еще и еще. Новое здание больше не напоминало дворец, теперь это было медицинское учреждение, вид его внушал надежду, а методы – уважение. Пациенты наконец обрели свободу: теперь им дозволялось быть привязанными к койке всего за одну ногу вместо двух, ледяные ванны стали наказанием за провинность, а не рутиной, в отведенное время им разрешалось свободно бегать по зеленым полям, окружавшим Бетлем в то время, до той поры, пока они не падали в изнеможении, позабыв о терзающих их страданиях. Реформа no restraint вступала в силу, близилась эпоха Крепелина[16], визионера и просветителя, и вместе с этим в 1880 году на помощь британским врачам пришла психофармакология, стали обширно использоваться такие препараты, как паральдегид, лауданум и бутилскополамин. Они позволяли успокаивать пациентов или же полностью выключать их сознание, в зависимости от задач лечащего врача.

Такой путь прошел Бетлем, прежде чем окончательно обосноваться на своем нынешнем месте, на юго-востоке Лондона, в Кройдене. Но кроме отказа от инсулиновой и шоковой терапии, лоботомии и ЭСТ[17], решения следовать не религиозному или инквизиторскому, а новаторскому, просветительскому пути, кроме понимания отличий меланхолии и мании, истерии и эпилепсии, кроме избавления пациентов от цепей и оков Бетлем сделал еще кое-что важное – он навсегда отказался от изолятора. В 1952 году, когда Генри Гиббс привез и оставил на попечение врачам своего девятнадцатилетнего сына Оскара Гиббса, Бетлем официально и бесповоротно отказался от карцера.

Одиночные клетки для изолирования пациентов всегда присутствовали в арсенале психиатрических госпиталей. При размере два на три метра их внутреннее убранство было предельно простым. При буйном припадке практически все, что попадало под руку пациенту, могло быть и было повреждено, а значит, сама идея меблировки подобных помещений казалась абсурдной. Любая мелочь могла вызвать приступ или усилить уже существующий. Слишком велик был риск того, что при взгляде на яркую картинку или узор на стене пациента одолеют галлюцинации и видения. Пустые же стены не представляли опасности. В кровати без постельных принадлежностей нельзя задохнуться.

И все же карцер по большей части оставался крайней мерой и считался худшей из пыток, испытанием, которого пациенты страшились и старались избежать любым способом. Изоляция казалась им ужаснее голода и заковывания в цепи, и порой хватало лишь предупреждения, чтобы пациент притихал, становился послушным.

В прежние времена, для пущего эффекта спеленутый смирительной рубашкой, несчастный находился в полной темноте; позже, когда появилось электричество, в камерах, едва не ослепляя заключенного, без перерыва горел яркий свет. Оставшись без привычных вещей, которыми можно было занять пальцы, пациент, по сути, оказывался не в одиночестве, но наедине со своим безумием. И именно встречи с ним, без возможности сбежать, переключить внимание или спрятаться, доводили душевно страдающих до исступления. Без способности уснуть из-за гипомании, одолеваемые маниакальным психозом или депрессией, угнетенные видениями и голосами в голове, без человеческого общества, со скудным питанием, пустыми стенами и ледяным полом, проводили они часы и дни, все больше теряя связь с реальностью. И если можно было дать иную характеристику такому явлению, как одиночная камера, то, без всяких сомнений, она должна была зваться пыткой собой.