Антуан снова поглядел в сторону леса — и покачал головой. Нет!

Франсуа знал, что сказал бы брат, если бы они могли услышать друг друга: — Не рискуй из-за меня. Ты отвечаешь за всю семью!"

Удар — и Антуан едва не рухнул на колени. Что было потом, Франсуа не видел — он углубился в лес.

Всю жизнь Франсуа уступал первенство брату. Он и родился на несколько минут позже Антуана. Франсуа всегда в глубине души считал, что брат умнее и сноровистее его. Во всех спорах, если они были, прав оказывался обычно Антуан. Как ни велико было сейчас у Франсуа желание всадить пулю-другую в ненавистных красномундирников, а там и смерть не страшна, если вместе с братом, он не сделал этого. Антуан не хотел, чтобы он так делал, и Франсуа вновь, наверное, в последний раз, послушался брата.

Отныне он сам себе голова. Отец ранен, а он повзрослел на много-много лет. На нем теперь нелегкая обязанность — вывести родителей, Солей и Селест в безопасное место.

Селест… Им было так хорошо втроем! Он не мог сказать, когда они перешли грань, отделявшую дружбу подростков от более зрелого, сильного чувства, а она выбрала Антуана, это естественно, ведь он всегда и во всем был первым! Франсуа тогда отошел в сторонку, развлекая всех обычными шуточками. Никто ничего не заподозрил. И вот теперь Антуана нет с ними. Но все равно Франсуа не может даже мечтать о Селест. Не время. Да и вообще, не годится так…

* * *

Солей и Селест сидели не двигаясь, молча, боясь даже взглянуть друг на друга. "Только бы не остаться одним!" — беззвучно молилась Солей про себя. Положила руку на живот — по-прежнему плоский, никаких внешних признаков беременности. Она слышала, что выкидыши случаются и от меньших потрясений, чем то, которое она пережила сегодня. А вдруг? Нет, нет, ведь это единственное, что осталось от Реми!

Что-то зашуршало. Солей открыла глаза. На нее смотрел кролик. Солей шевельнулась, и он исчез. Бедное, беззащитное существо. Совсем, как они…

Но вот шорох сильнее — это уже явно не кролик. Франсуа? Или английский патруль? Раздался звук, как будто что-то тяжелое упало, послышалось ругательство.

— Папа? Ты? — Солей бросилась навстречу Эмилю и Барби. Отец выглядел ужасно, в разорванной, окровавленной рубахе — но живой, живой! И на свободе! И мама тоже!

Эмиль упал оттого, что зацепился за корень, но встать так и не смог, только сел, прислонившись к стволу.

— Немножко передохнем, ладно? Водички нет, дочь? Нас там совсем почти не кормили, а тут бегом…

— Крови много потерял, — озабоченно произнесла Барби, поправляя повязку мужу.

— Сейчас приносу воды. Мы, по-моему, закопали кувшин вместе с едой. Точно, вот он! — Солей вытащила его из свертка, который они спрятали у подножия старого дуплистого дерева, и бросилась к недалекому ручью.

Отец жадно напился, потом прикрыл глаза.

— Спасибо, дочка! Теперь отдохнуть немного и можно идти…

Солей посмотрела на мать:

— А Франсуа? Антуан?

Селест тоже напряженно ждала ответа.

— Ой, не знаю. Франсуа нас сюда послал. Пошел помочь Антуану, да вот…

Барби не договорила, и никто больше не рискнул ничего спрашивать…

* * *

По его лицу они сразу поняли, что он не сумел выручить Антуана, как и всех остальных.

"Их больше нет. Мы их никогда больше не увидим", — как-то тупо подумала Солей.

Позже придет настоящая боль, она знала это. Пока они не могли себе этого позволить. Вопросов никто не задавал. Франсуа посмотрел на повязку отца — кровавое пятно расплылось, — потянулся за котомкой с едой.

— Ты можешь идти, пап? Чем дальше до темноты отсюда уйдем, тем лучше. Они скоро пошлют сюда солдат.

Лицо Эмиля приобрело нездоровый, серо-землистый оттенок, но он кивнул:

— Пошли.

И они пошли — Франсуа впереди, Солей замыкающей. Дважды останавливались на привал.

Солей даже не думала о солдатах, которые, может быть, уже идут по пятам. Она вообще ни о чем не думала. Главное — идти и не останавливаться. Когда Франсуа наконец выбрал место для ночлега, она сразу провалилась в глубокий, тяжелый сон.

39

Люди на судах набились в трюмы как сельди в бочке. Даниэль каким-то образом удалось не потерять деда — хотя он так и не осознал, где он и что им предстоит. Устроившись в уголке вонючего трюма, она усадила его, прижала к себе, больше она ничего не могла сделать для старика.

Утром третьего дня после погрузки — во всяком случае, Даниэль думала, что пошел уже третий день, — люк наверху распахнулся. Даниэль заглянула в лицо старика. Все в запекшейся крови, оно было каким-то величественно-спокойным. Невидящие глаза смотрели в пустоту.

Чей-то знакомый женский голос рядом произнес:

— Да он умер, девочка, умер!

Даниэль продолжала покачивать на руках почти невесомое, высохшее тело деда, что-то шепча ему на ухо. Наконец кто-то пришел и забрал его; она даже не повернула головы.

Прошел еще день, и еще ночь. Судно продолжало раскачиваться на якоре. Время от времени приносили питье и какую-то несъедобную пищу. Даниэль потом никак не могла припомнить: ела ли она, пила что-нибудь или нет.