Кто-то унес из крохотной гримерной Луизы ширму, и плотнику пришлось соорудить вместо нее экран — раму, обтянутую материей. Она отгораживала уголок, где Луиза переодевалась. Сбросив платье Мари Д’Алруа, грубое и некрасивое (оно могло сойти за одежду богатой дамы только с расстояния десяти футов), девушка вдруг услышала, как открылась и сразу же закрылась ведущая в коридор дверь. В свете слабенькой керосиновой лампы, стоявшей на столике у зеркала, по ткани экрана пробежала чья-то тень.

— Миссис Ригглсворт? — позвала Луиза. — Подойдите ко мне. Во время обморока на платье разошлось несколько швов. Под левой подмышкой. Вы не зашьете? — Она высунула из-за экрана платье, и кто-то принял его.

— Никто мне записок не передавал? — поинтересовалась Луиза, расшнуровывая корсет и сбрасывая одну из нижних юбок, придававших платью пышность.

Ответа не последовало, Луиза снова позвала:

— Миссис Ригглсворт? — и высунула голову.

Однако увидела она не швею, а Каспара. Одетый в свой сценический костюм, он стоял в трех-четырех футах от нее. Кроме него, в комнатке никого не было. На вытянутых руках он держал платье, словно только что выловил из воды и нес на берег.

— Мистер Каспар! — воскликнула Луиза. — Джеймс! Что вы тут делаете?

Лицо его было мрачным.

— Прогоните меня, — сказал он.

— Мне так и следует поступить, — отозвалась Луиза.

— Тогда прогоните меня, — повторил Каспар.

— И прогоню.

Никто из них не пошевелился.

— С минуты на минуту сюда войдет миссис Ригглсворт, — сказала Луиза.

— Думаю, не войдет. Сейчас она как раз обшивает мистера Уитлока более тугим шелковым жилетом. Он собирается к директору театра и хочет выглядеть перед ним наилучшим образом.

Их разделяла лишь хлипкая ткань, которую Луиза придерживала рукой, да ее прозрачная сорочка с глубоким декольте, ничего не скрывавшая от взгляда Каспара. Луиза чувствовала, будто сидит перед Каспаром обнаженной.

— Ну и?.. — спросил он.

— Ну и?.. — повторила она.

Луиза вдруг поняла, что не хочет прогонять Каспара, не должна этого делать; хотя мораль и устои общества обязывали ее именно так и поступить, они ее вдруг перестали заботить.

Смущало лишь одно — вдруг кому-то из труппы станет известно о ее недостойном поведении? Правда, был еще Бог, конечно… но разве он уже не благословил их?

— Сегодня… — Луиза осеклась, подыскивая для своих ощущений нужное слово и не находя его. — Такой необычный день, — беспомощно пробормотала она.

Каспар повернулся и осторожно повесил платье Мари Д’Алруа на спинку стула. Изначально оно предназначалось для роли Эрнестины из пьесы «Как одолжить возлюбленного», а приобрели его, вместе с прочим реквизитом «Королевского театра», в каком-то заштатном городишке, куда приезжали на гастроли.

— И вечер, не похожий на другие, — добавил Каспар. — Что скажешь, Мари? Прав я или нет?

— Мистер Каспар, — слабо запротестовала Луиза, но сердце рвалось в груди, будто она находилась на сцене.

— Так прогоните же меня.

В любой другой день и при других обстоятельствах Луиза повела бы себя соответственно ее полу; когда молодые люди преступают границы дозволенного, молодые девушки обязаны призвать их соблюдать приличия. Но сегодня день выдался действительно непростой — напряженный, наполненный сознанием скоротечности жизни и непредсказуемостью ее конца. День, преподнесший простой, но яркий урок: все проходит, иногда внезапно, и если сейчас не ухватить что-то от жизни, соблюдая приличия или нет — не важно, то можно никогда не успеть этого сделать.

Она отодвинула экран, вышла в комнату и прошептала:

— Закрой дверь. И ничего не говори.

Глава 17

У Луизы совсем не было любовного опыта, но кое-что в любви она понимала. Три лета, проведенных в деревне, в обществе двоюродных сестер, предоставили ей возможность поразмыслить о природе взаимоотношений мужчины и женщины. Наблюдательность помогла ей ответить на многие вопросы, заменив нехватку классического образования в области искусства близости, но в какой-то момент и она давала сбой. Все эти деревенские нимфы, пастушки и пастушки явно бродили по лесам не просто так, но вот зачем — частичное представление о том Луиза получила, посетив однажды скотный двор.

Ее удивила даже не собственная неуверенность, но робость Каспара. Она ожидала смелости и напора, он же трясся, колебался — в общем, проявил себя как неопытный юнец. Она видела в нем прожженного ловеласа, а он оказался едва ли не девственником, вовсе не светским львом и не героем-любовником, каким пытался выглядеть в ее глазах.

Его неопытность не разочаровала, а, напротив, обрадовала; она и вообразить себе не могла лучшего способа заставить Каспара полюбить ее.

Совокуплялись они торопливо, но жадно. Луиза испугалась своей страсти и желания отдаться Каспару.