Пояс на нем ослабляют, брюки расстегивают, с него сдергивают трусы. Он пытается вырваться, и тут ему в бедро вонзается нож, это происходит так быстро, что сталь не успевает согреться, когда кончик клинка извлекают из его тела. Клинок ползет по середине его живота, с любопытством опробует мягкое тело над волосами. Он сползает к чувствительному треугольнику лобка. Он обнюхивает раздвоенную кривую его ягодиц, потом подбирается к его анусу. Карло замирает, он взят в заложники, и его охватывает дрожь дурного предчувствия. Из какого-то места в его голове, где нет ни одного слова, в этом пространстве, предназначенном только для самых особых из безмолвных ужасов, он осознает, что чужая рука тянется к основанию его пениса, тянет его, а другая рука проскальзывает под его подбородок и откидывает назад его голову, чтобы он не видел, что сейчас случится, и не мог подготовиться к жестокому отсечению ножом. Потому что именно это и случится.

Он сопротивляется этой руке, опускает подбородок с такой силой, что начинает задыхаться. Полощется черный занавес. Слезы. Пожалуйста. Пожалуйста. Аиютами. Помогите мне. Ему безразлично, что он молит их. Ни одно слово не имеет значения. Любое движение бесполезно. Любое воспоминание блекнет перед лицом этой циклопической, лихорадочной болезни, пожирающей его, прогрызающейся наружу из каждой его поры. То, что он обмочился на руку, водящую клинок у основания его пениса, что его заднепроходные мышцы сокращаются, и от него теперь воняет, что его выворачивает наизнанку, что он дрожит и умоляет, выстанывая свое имя, что оно отскакивает от потной ладони назад в его горло, что он вынужден глотать свои собственные мольбы — все это Карло предпочтет забыть. Он будет говорить, что все это случилось с другим человеком, который и не человек вовсе.

Потом абиссинец соскальзывает с его груди, и на мгновение бесконечный ужас отступает, потому что разве может человек сотворить что-то страшнее этого?

Тарику, говорит человек.

Эта паника — оторвавшаяся ресничка в глазу Карло, назойливое предупреждение о том, что если он не сделает чего-то, то получит то, что имеет сейчас: привязанные руки и раздвинутые ноги, брюки на коленях, он, изгвазданный собственным дерьмом пленник ножа, который начинает свою скрупулезную работу. Узрите мужчину, посмотрите, как он съеживается и дрожит, какой он беспомощный, словно девушка в руках насильника.

Огромный и древний груз отяжеляет его голову. Он чует кровь. Он чует свой стыд. Он предчувствует кровавую расправу, которая сделает его трофеем и жертвой, представлением и символом, чем-то другим, что уже нельзя назвать живым человеком. И теперь этот жесткий кулак снова и снова молотит по его голове. Смотри: черные птицы. Смотри: умереть легко. Если захочет, он может покончить с этим. Он может затворить слух и позволить им закончить начатое, пусть делают, что хотят. Но смогу ли я вернуться? Он повторяет это в грязную ладонь и ждет ответа сквозь нескончаемый шум в голове.

Откуда-то: Фифи называет его имя. Но Карло нет, а потому нет и имени, нет ничего, что удерживало бы его цельным в этом изувеченном трещинами мраке. Он призрак; он метафора, сломанная кожура умирающего. Камни падают с деревьев. Плоды прорезаются из земли. Как это просто — пройтись по долине неба. Правое становится левым. Вверх означает об землю. То, что творит человека, теперь может его и растворить. Пистолетный выстрел. Непреходящая боль во всем теле. Тяжелые ноги пробегают мимо его головы. Прикосновение к его лбу. Он закроет глаза и заснет, а когда проснется, все это пройдет, как не было.

Карло. Она говорит на этом пугающем языке.

Он слышит: Фавен?

Он слышит: Пожалуйста, Сеифу.

Потом он открывает рот, удивленный своей свободой, открывает глаза и видит мир, забрызганный каплями слез и крови.

Он позволяет ей повторить: Карло. Он позволяет ей прижать его тело к ее. Позволяет ее руке поднять на нем брюки и скрыть его стыд, прижать материю к его шее. Она делает все, только не рассеивает его унижения, и на полпути его распада происходит это: ужас вырывается на свободу и плывет бесконтрольно, ничем не сдерживаемый. И по мере того как ужас раскручивается внутри него, он начинает выкрикивать имя: Ибрагим! Ибрагим!

Глава 14

Пусть живет. Это все, что говорит Сеифу, стоя перед Кидане, усталый и измотанный. Я его отпустил. Его лицо — перекореженное полотно эмоций столь пугающих, что Хирут боится их расшифровывать.

Хирут уходит в тень к самой дальней стене рядом с Минимом, она не в силах оторвать глаз от происходящего. Аклилу и его люди расположились на холмах, готовятся к операции возмездия, помогают жителям деревень переместиться в окружающие горы. Женщины, старики, дети уже начали путь от дома, они несут воду, корзинки с едой, спешат, чтобы уйти от бомбежек и рейдов.