Читаем Тропы песен полностью

«Inferno» и в особенности «Purgatorio» прославляют человеческую походку, размер и ритм шагов, ступню и ее форму. Шаг, сопряженный с дыханием и насыщенный мыслью, Дант понимает как начало просодии.

* * *

Melos по-гречески «конечность»; от этого слова происходит «мелодия».

* * *

* * *

Один белый исследователь в Африке, которому не терпелось ускорить путешествие, заплатил носильщикам за несколько марш-бросков. Но, почти уже дойдя до места назначения, они вдруг сбросили на землю тюки и отказались двигаться дальше. Никакие посулы дополнительного вознаграждения не помогали. Они говорили, что им нужно подождать, пока их не нагонят их души.

Бушмены, преодолевающие пешком огромные расстояния по Калахари, понятия не имеют о посмертном существовании душ. «Когда мы умираем – мы умираем, – говорят они. – Ветер уносит наши следы, и нам конец».

Ленивые и оседлые народы, например древние египтяне, с их представлениями о посмертном странствии по камышовым полям, оставляли для загробного мира путешествия, которых им не довелось совершить в мире земном.

* * *

Лондон, 1965

Человек, который пришел на ужин к мистеру Расиху, оказался прилизанным лысеющим англичанином лет шестидесяти пяти, розовым, как здоровый младенец. У него были соломенно-седые бакенбарды и ясные голубые глаза. Его звали Алан Брейди. При первом же взгляде на него становилось ясно: человек он очень счастливый.

Мистер Расих был официальным закупщиком для суданского правительства в Лондоне. Он жил в квартире на верхнем этаже высотного дома в районе Виктории. Красил бороду хной, носил белую галабею[116] и мягкий белый тюрбан. Почти все время он сидел у телефона, собирая у понтеров сведения о скакунах, и, похоже, совсем не выходил из дому. Изредка из соседней комнаты доносились голоса его женщин.

Его друг Брейди был коммивояжером и работал на фирму, производившую пишущие машинки и конторское оборудование. Его покупатели жили в тридцати африканских странах, и каждые четыре месяца он посещал по очереди каждую из них.

Он сказал, что предпочитает белым людям общество африканцев. Вести с ними дела – одно удовольствие. Часто говорят, что с африканцами работать невозможно, что они вечно хотят получить что-то в обмен на ничего.

– Однако могу вас заверить, – сказал мне Брейди, – общаться с ними куда легче, чем с моими коллегами по конторе.

За двадцать лет торговли он дважды влезал в крупные долги. Никогда не брал отпусков. Не боялся революций и африканских авиалиний.

В Лондон он приезжал трижды в год, всегда не больше чем на неделю, и останавливался в комнате, которую его фирма держала для своих коммивояжеров. Поскольку зимней одежды у Брейди не было, он старался появляться в Англии, когда можно было избежать непогоды: в ноябре, в марте и в июле.

Помимо той одежды, которая была на нем, он не имел из имущества ничего, кроме запасного тропического костюма, галстука, пуловера, трех рубашек, нижнего белья, носков, тапочек, зонтика и несессера. Все это помещалось в небольшом чемоданчике, который он брал с собой в самолет как ручную кладь.

– Не люблю терять время в аэропортах, – сказал он.

Всякий раз, прилетая в Лондон, он отправлялся в галан терейный магазин на Пикадилли, торговавший одеждой для тропиков, и производил полное переобмундирование: покупал новый чемодан, зонтик, одежду и все прочее по списку. Старые вещи он отдавал швейцару своей компании, который зарабатывал на них несколько фунтов.

– Алан Брейди, – говорил тот горделиво, – никогда не занашивает вещей.

У него не было ни друзей-англичан, ни семьи. Квартира мистера Расиха была единственным в Лондоне местом, где он чувствовал себя в своей тарелке.

Его отца отравили газом на Сомме, мать погибла в ходе Дюнкеркской операции. Иногда летом он навещал ее могилу на деревенском кладбище под Ноттингемом. Еще у него была когда-то тетя в Уигане, но она тоже умерла.

Он уже перешагнул черту пенсионного возраста. Среди сотрудников фирмы поговаривали о том, что ему пора уходить; но заказы у него не переводились, и начальство даже не думало его увольнять.

– А есть ли у вас какая-нибудь опора? – спросил я его. – Такое место, которое вы могли бы назвать своим домом?

От зарделся от смущения.

– Есть, – неуверенно ответил он. – Вы коснулись очень личной темы.

– Извините, – сказал я. – Не стоит об этом говорить.