* * *

В мифах любого народа сохранена память о невинности первых людей: Адама в райском саду, миролюбивых гиперборейцев, обитателей Уттаракуру, «людей безупречной добродетели» – даосов. Пессимисты часто усматривают в рассказах о золотом веке привычку отворачиваться от сегодняшних бед и вздыхать о счастливых днях юности. Однако в описаниях Гесиода нет ничего такого, что нарушало бы правдоподобие.

У реальных или полувымышленных племен, помещаемых на окраины известных земель на древних географических картах, – у всех этих атавантов, фенни, парросситов или пляшущих сперматофагов – сегодня имеются «двойники»: бушмены, шошоны, эскимосы и аборигены.

Характерная примета людей золотого века: в сказаниях всегда говорится, что эти люди кочевали.

На побережье Мавритании, недалеко от того места, где потерпела крушение «Медуза» (с картины Жерико «Плот Медузы»), я увидел хлипкие пристанища имрагенов, рыбаков из особой касты, которые ловят неводами кефаль и пользуются – с весельем и изяществом – тем же статусом парий, что и немади.

Похожие рыбацкие хижины стояли, должно быть, на берегах Галилейского моря: «Идите за Мною, и Я сделаю вас ловцами человеков»[108].

Другой взгляд на золотой век – это взгляд «антипримитивистов»: они считают, что человек, сделавшись охотником, начал охотиться на себе подобных и истреблять их.

Это очень удобная теория, если: а) ты сам хочешь убивать других; б) ты хочешь принять драконовские меры, чтобы помешать тяге к убийствам выйти из-под контроля.

В обоих случаях дикарь представляется существом низким и злобным.

Ортега-и-Гассет в «Размышлениях об охоте» замечает, что охота (в отличие от насилия) никогда не бывает обоюдной: охотник охотится, а дичь пытается убежать. Леопард, терзая антилопу, свирепствует и злится на нее ничуть не больше, чем антилопа – на траву, которую жует. Во многих рассказах об охотниках специально подчеркивается, что само умерщвление – это миг сострадания и благоговения: благодарности животному, которое согласилось умереть.

Один буши в пабе в Глен-Армонде обернулся ко мне и спросил:

– Знаешь, как мы, черные, охотимся?

– Нет.

– Чутьем.

<p>31</p>

В одной из ранних записных книжек я сделал аккуратные выписки из «Дневника» сэра Джорджа Грея, который тот вел в 1830-е годы. Грей был, пожалуй, первым белым исследователем, который понял, что, несмотря на временные неудобства, аборигенам «живется хорошо».

Лучшее место в его «Дневнике» – это описание чернокожего, который напрягает все телесные и умственные силы, чтобы выследить и убить кенгуру.

Последний абзац закручивается в коду:

Я насильно убедил себя в том, что эта «красота» должна была дожить до наших дней – хотя бы частично. И попросил Рольфа отыскать человека, который взял бы меня на охоту.

Вот уже пару недель я сидел без дела, и меня стало одолевать то отвращение к словам, которое обычно возникает из-за недостатка физической активности.

– Лучше всего тебе пойти с Алексом Тджангапати, – сказал мне Рольф. – Он немного говорит по-английски.

Алекс оказался стариком с зачесанными кверху и стянутыми охряным жгутом волосами. На нем было бархатное темно-фиолетовое женское пальто с плечиками. Вряд ли под этим пальто было надето еще что-нибудь. Каждый день Алекс уходил бродить по бушу, а по вечерам шатался по магазину, не расставаясь со своими охотничьими копьями, и глазел на остальных обитателей Каллена как на жалкий сброд.

Когда Рольф попросил Алекса взять с собой на охоту меня, тот состроил обиженно-недовольную мину и пошел прочь.

– Ну вот и договорились, – сказал я.

– Ничего! – утешил меня Рольф. – Найдем кого-нибудь еще.

На следующий день около полудня в Каллен приехал на грузовике Коротышка Джонс. Он первым сумел проехать через разлив. Правда, по пути, уже на нашей стороне от Попанджи, он увяз на целые сутки, пока его не вытащили ребята из «Магеллан Майнинг».

С ним приехала девушка – подруга Дона, завхоза.