Читаем Тропы песен полностью

Словом progress называли путешествие, в ходе которого король объезжал замки своих баронов, епископ – епархии, кочевник – пастбища, паломник – святые места. «Моральные» или «материальные» формы прогресса были неизвестны вплоть до XVII столетия.

* * *

В тибетском языке «человек» определяется выражением a gro-ba – «тот, кто ходит», «тот, кто переселяется». Точно так же слово «араб» (или «бедуин»), «житель шатров», противопоставляется «хазару» – «живущему в доме». И все же временами даже бедуин вынужден вести оседлую жизнь. В жаркий засушливый август – месяц, давший название Рамадану (от «рамс» – «жечь»), – он оказывается привязан к колодцу посреди пустыни.

* * *

* * *

Однако и здесь дело может быть в сезонных изменениях…

Редко какой климат лишен «тощего сезона» – поры мучений и вынужденной бездеятельности, когда люди слабее, а хищники – голоднее обычного («Рамадан» еще и «пора зверей»). В своем очерке о сезонной неустойчивости эскимосских сообществ Марсель Мосс противопоставляет изобильную, «безбожную» летнюю жизнь в шатрах той голодной, «духовной» и эмоционально богатой деятельности, которая разворачивается в зимних поселениях в иглу. С другой стороны, Колин Тёрнбулл рассказывает, что пигмеи мбути из Экваториальной Гвинеи проводят большую часть года, скитаясь по дождевым лесам в условиях гарантированного благополучия. Однако и они короткое время живут оседло, возводя в ритуал стадию скудости (и оседлости) там, где подлинной нужды не существует.

Иногда мне казалось, что можно выдвинуть гипотезу о том, что оседлость – а следовательно, и цивилизация – это «тощий сезон, использованный с наибольшей выгодой».

* * *

Гонконг

Падди Буз рассказывает о том, как повстречал на улицах провинциального китайского городка великого учителя-даоса. На нем были синие одеяния и высокая шапка. Вместе со своим молодым учеником он исходил вдоль и поперек весь Китай.

– Но что же вы делали в годы культурной революции? – спросил его Падди.

– Гулял по горам Кунь-Лунь.

* * *

Как-то раз, пока мы с Аркадием ехали куда-то в машине, я вспомнил то место из «Древней Руси» Георгия Вернадского, где описывается, как во время набегов кочевников славяне, жители деревень, залезали в болото и дышали через тростинки, дожидаясь, когда затихнет топот копыт.

– Приезжай познакомиться с моим отцом, – сказал мне Аркадий. – Они с товарищами делали то же самое, когда по их деревне проезжали немецкие танки.

* * *

В «Истории завоевателя мира» Джувейни говорит, что все написанное им и весь ужас того времени заключены в этой единственной строке.

* * *

* * *

О жестокости кочевников:

* * *

В Новгородской летописи за 1233 год есть запись о том, как из Татарии явилась ворожея и с нею двое мужчин, которые потребовали десятину со всего: «людей, князей, коней, сокровищ, всего десятину».

Русские князья отказались платить – и началось монгольское нашествие.

* * *

Ленинград

Пикник в кабинете профессора археологии: икра, черный хлеб, ломти копченой осетрины, лук, редиска и бутылка «Столичной» – на двоих.

Почти все утро я обсуждал с ним его взгляды на механизм кочевнических нашествий. Тойнби придерживался теории, что период засухи, наступавший в степях Центральной Азии, заставлял племя сняться с привычных пастбищ и тем самым вызывал эффект домино, так что волны переселений докатывались до Европы и до Китая.

Однако меня поражало, что кочевники, по всей видимости, совершали набеги не в пору нужды, а в пору изобилия – максимального роста, когда трава всего зеленее и скотоводы позволяли своим стадам умножаться сверх необходимого.