Читаем Тропы песен полностью

Тропы песен

Одно из редких мгновений счастья, какие известны человеку в Австралии, – это миг, когда поверх двух пивных кружек он встречается взглядом с другим человеком.

* * *

Юньнань, Китай

Сельский школьный учитель был чрезвычайно любезным и энергичным человеком с копной иссиня-черных волос. Он жил вместе с женой, похожей на девочку, в деревянном доме возле Нефритовой реки.

Музыковед по образованию, он облазил когда-то все дальние горные деревни, записывая песенный фольклор племени наси. Подобно Вико[87], он считал, что первым в мире языком была песня. Древний человек, говорил он, выучился говорить, подражая звериным кличам и птичьим трелям, и жил в музыкальной гармонии с остальным Творением.

Его комнату заполняли безделушки, чудом уцелевшие в годы культурной революции. Усевшись на красные лаковые стулья, мы щелкали семечки дыни и пили из белых фарфоровых наперстков горный чай сорта «Пригоршня снега».

Он поставил запись одного песнопения наси. Мужские и женские голоса пели антифоном у гроба с покойником: Уууу… Зиии! Уууу… Зиии! Эту песню исполняли, чтобы прогнать Пожирателя Мертвецов – злобного клыкастого духа, питавшегося человеческими душами.

Учитель удивил нас тем, что с легкостью напевал мазурки Шопена, а также обширным бетховенским репертуаром. В 1940-е годы его отец, купец из торгового каравана в Лхасе, отправил сына в Куньминскую академию изучать западную музыку.

На стене, над репродукцией клод-лорреновского[88] «Отплытия на Цитеру», висели в рамках фотографии, изображавшие учителя. На одной он был в белом галстуке и во фраке за концертным роялем; на второй дирижировал оркестром на улице, запруженной толпами с флажками, – стремительная, энергичная фигурка на цыпочках: руки воздеты, дирижерская палочка указует вниз.

– Сорок девятый год, – сказал он. – В Куньмине встречали Красную армию.

– Что вы тогда исполняли?

– «Военный марш» Шуберта.

За это – точнее, за приверженность западной культуре – он получил двадцать один год тюремного заключения.

Учитель поднял руки и поглядел на них с грустью, будто на несчастных сирот. Пальцы были скрючены, запястья исполосованы шрамами. Эти шрамы напоминали о том дне, когда гвардейцы подвесили его к потолочным балкам в позе Христа на кресте… или человека, дирижирующего оркестром.

* * *

Одно из распространенных заблуждений гласит: мужчины – странники, женщины – хранительницы дома и очага. Может, оно и так. Но женщины – прежде всего хранительницы преемственности: если очаг переезжает, они переезжают вместе с ним.

У цыган именно женщины побуждают мужчин выходить на дорогу. Так и на архипелаге у мыса Горн, среди бурных вод, именно женщины индейцев-яганов не давали потухнуть уголькам, тлевшим в их лодках-каноэ. Миссионер отец Мартин Гузинде[89] сравнивал их с «весталками античности» или с «неугомонными перелетными птицами, которые делаются счастливыми и обретают душевный покой, лишь находясь в пути».

* * *

В Центральной Австралии движущей силой, которая ратует за возвращение прежнего образа жизни, являются женщины. Как сказала одна дама моему приятелю: «Женщины – вот кто стоит за землю».

* * *

Мавритания

В двух днях пути от Шингетти нам нужно было пересечь унылое серое ущелье, где не росло ничего живого. На дне долины лежало несколько дохлых верблюдов, их высохшие шкуры колотились о ребра скелетов: тра-та-та…

Когда мы взобрались на противоположный утес, уже почти стемнело. Назревала песчаная буря. Верблюды забеспокоились. Тогда один из проводников показал в сторону шатров, раскинутых в километре от нас среди песчаных дюн: три шатра из козьих шкур и один из белого хлопка.

Мы начали медленно приближаться к ним. Проводники щурились, пытаясь понять, чьи это шатры – дружественного племени или нет. Наконец один из них улыбнулся, воскликнул: «Лалахлаль!» – и пустил своего верблюда рысью.

Рослый молодой человек откинул полу палатки и знаком пригласил нас внутрь. На нем были синие одежды и желтые тапочки. Мы спешились.

Старуха принесла нам фиников и козьего молока, а шейх уже отдавал распоряжение заколоть козленка.

– Со времен Авраама и Сарры ничего не изменилось, – сказал я себе.

Шейх Сиди Ахмед эль Бешир Хаммади безукоризненно говорил по-французски. После ужина, когда он угощал нас мятным чаем, я простодушно спросил его, отчего жизнь в шатрах, при всех ее тяготах, так притягательна.

– Вот еще! – Он пожал плечами. – Лично я бы предпочел жить в городском доме. Здесь, в пустыне, даже не вымыться по-человечески. Негде принять душ! Это женщины заставляют нас жить в пустыне. Они говорят, пустыня дарит им здоровье и счастье – им и детям.