И случилось так, что в то Первое Утро каждый спящий Предок ощутил тепло Солнца, пригревавшего ему веки, и почувствовал, как его тело дает жизнь детям. Человек-Змея почувствовал, что из его пупка выползают змеи. Человек-Какаду ощутил на себе перья. Человека – Личинку Древесной Моли одолело желание извиваться, Медового Муравья – щекотка, а Человек-Жимолость заметил, что у него распускаются листья и цветы. Человек-Бандикут почувствовал, как из-под мышек лезут детки-бандикуты. И все эти живые души, каждая зародившаяся отдельно, в своем месте, потянулись к дневному свету.

На дне ям (теперь они уже наполнялись водой) Предки поднимали ноги. Расправляли плечи, разгибали руки, протискивали тела через грязь, тянулись наверх. Их веки разомкнулись – и они увидели, как играют на солнышке их дети.

Грязь отвалилась от их бедер, как плацента от новорожденного. Каждый Предок раскрыл рот и, будто младенец, воскликнул: «Я есмь!» «Я – Змея… Какаду… Медовый Муравей… Жимолость…» И это первое «Я есмь», это первородное действо наречения имен, отныне стало считаться самой сокровенной и священной строкой песни Предка.

Каждый из Старейшин (теперь все они нежились на солнышке) выставил вперед левую ногу и выкликнул второе имя. Выставил вперед правую ногу и выкликнул третье имя. Они давали имена источникам, зарослям тростника, эвкалиптам – давали имена направо и налево, называли все вещи, возвращая их к бытию, и вплетали их имена в стихи.

Старейшины обошли с песнями весь мир. Они воспевали реки и горные цепи, соляные озера и песчаные дюны. Они охотились, ели, совокуплялись, танцевали, убивали и, где бы им ни случилось пройти, рассыпали за собой музыкальные следы.

Они опутали весь мир песенной паутиной. И вот наконец, когда вся Земля оказалась воспета, они ощутили усталость. Вновь их конечности застыли, их сковало многовековое оцепенение. Некоторые провалились под землю там же, где остановились. Другие уползли в пещеры. Кто-то пробрался назад в Вечные Дома – первородные ямы, которые их породили.

Все они вернулись «восвояси».

<p>15</p>

На следующее утро тучи рассеялись, а поскольку завтрак в мотеле подавали не раньше восьми, я решил устроить пробежку до ущелья[21]. Воздух уже накалялся. В утреннем освещении горы выглядели бурыми и складчатыми.

По пути я прошел мимо вчерашнего толстяка, плававшего в бассейне на спине. На брюхе у него виднелся шрам, очертаниями напоминавший отпечаток рыбьего скелета.

– Доброе утро, сэр!

– Доброе утро, – ответил я.

На другой стороне улицы на муниципальном газоне расположились табором несколько аборигенских семей. Они освежались водой из распылителя для газонов, сидя от него на таком расстоянии, чтобы брызги не тушили сигарет. Вокруг слонялись сопливые дети, вымокшие с головы до ног.

Я поздоровался с бородатым мужчиной, который ответил: «Здорово, приятель». Кивнул его женщине, которая в ответ сказала: «Да пошел ты!» – прикрыла глаза и засмеялась.