Читаем Три гроба полностью

Рэмпоул слышал вопросы Хэдли, выходя в темный холл. В доме было так тихо, что, когда он поднимался по лестнице, телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Проходя мимо двери комнаты Дреймена наверху, Рэмпоул слышал внутри тяжелое дыхание больного и тихие шаги на цыпочках, а сквозь приоткрытую дверь видел лежащие на стуле саквояж и шляпу врача. На всем этаже не было света, и царила такая тишина, что снизу четко доносился голос Энни, отвечающей на телефонный звонок.

В кабинете было сумрачно. Несмотря на снегопад, слабый красноватый свет заходящего солнца проникал сквозь окно, поблескивая на гербе и скрещенных рапирах над камином и увеличивая в размерах тени белых бюстов на книжных полках. Казалось, по комнате бродит призрак Шарля Гримо — полуученого-полуварвара, как и его кабинет. Обширное пустое пространство на стенной панели, где должна была висеть картина, усмехалось в лицо Рэмпоулу. Стоя неподвижно у окна и опираясь на трость, доктор Фелл в своей черной накидке смотрел на закат.

Скрип двери не пробудил его от размышлений.

— Вы… — заговорил Рэмпоул голосом, словно отзывающимся эхом.

Доктор Фелл повернулся, быстро моргая. Он шумно выдохнул, и в холодном воздухе появилось облачко пара.

— Э? Я что?

— Нашли что-нибудь?

— Ну, думаю, я знаю правду, — задумчиво ответил доктор, — и сегодня вечером, вероятно, смогу это доказать. Хмф. Ха. Да. Понимаете, я стоял здесь, думая, что мне делать. Это старая проблема, сынок, и она делается все более трудной с каждым прожитым годом, когда небо становится все красивее, старое кресло — все удобнее, а человеческое сердце… — Он провел рукой по лбу. — Что такое справедливость? Я задаю себе этот вопрос после каждого дела, которое я расследовал. Я вижу лица, больные души и дурные сны… Не важно. Пойдем вниз?

— Но как насчет камина? — допытывался Рэмпоул. Подойдя к камину, он постучал по нему, но ничего не увидел. В очаге было рассыпано немного сажи, а на задней стенке виднелась кривая черная полоса. — Там все-таки есть потайной ход?

— О нет. В этом смысле с камином все в порядке. Никто не вылезал через него. Нет, — добавил он, когда Рэмпоул просунул руку в отверстие дымохода и пошарил внутри. — Боюсь, вы зря тратите время — там нечего искать.

— Но, — начал Рэмпоул, — если братец Анри…

— Да, — подхватил голос в дверях, — братец Анри.

Он так не походил на голос Хэдли, что они не сразу узнали его. Суперинтендент стоял в дверном проеме, комкая в руке лист бумаги. Его лицо оставалось в тени, но в угрюмом голосе Рэмпоулу послышались нотки отчаяния.

— Я знаю, — продолжал Хэдли, закрыв за собой дверь, — мы сами виноваты, что были загипнотизированы теорией. Она рассыпалась в прах, и теперь нам приходится начать все заново. Когда вы сказали сегодня утром, Фелл, что дело перевернулось вверх ногами, вы вряд ли знали, насколько это правда. Оно не только перевернулось, а просто лопнуло. Наша главная подпорка обрушилась. — Он уставился на лист бумаги, словно намереваясь скатать его в комок. — Только что звонили из Ярда. Они получили известия из Бухареста.

— Боюсь, я знаю, что вы сообщите, — кивнул доктор Фелл. — Вы хотите сказать, что братец Анри…

— Нет никакого братца Анри, — прервал его Хэдли. — Третий из трех братьев Хорват умер более тридцати лет назад.

Слабый красноватый свет становился мутным; в холодном тихом кабинете слышалось бормотание Лондона, просыпающегося перед наступлением вечера. Подойдя к широкому столу, Хэдли разгладил на нем мятый лист бумаги, чтобы остальные могли прочитать текст. Желтый жадеитовый буйвол отбрасывал на бумагу гротескную тень. На картине с тремя могилами зияли разрезы.

— Ошибки быть не может, — продолжал Хэдли. — Похоже, дело достаточно известное. Они прислали очень длинную телеграмму, но я записал наиболее важные фрагменты того, что мне прочли по телефону. Смотрите сами.