Читаем Тревога полностью

Ачкас держал постоялый двор, и в другой обстановке эти слова не тронули бы его за живое, сейчас же они показались оскорбительными, да и сказаны были с нескрываемой насмешкой. Мамонт Иванович крепко сжал руку сына.

Ачкас растерялся. Он слышал речь Нестора, считал ее антиправительственной, но слова упрека, приготовленные для Мамонта, застряли у него в горле.

— Народ бунтовать пришли! — процедил он сквозь зубы и добавил: — Ну погоди, Мамонт, как аукнется, так и откликнется…

С митинга Мамонт Иванович и Георгий пошли домой. Люди расходились с площади взволнованные. Монин-отец был задумчив и чем-то озабочен, сын — радостно возбужден и весел, внимательно вслушивался в громкие слова споривших о смелой речи Нестора, улавливал знакомые фамилии.

Вскоре пришли Нестор и Яков. Сели за стол, говорили о митинге.

— Комиссар Временного правительства Петров после твоей речи, Нестор, не осмелился выступить. А ведь те, кто горланил «Да здравствуют временные!», ждали его на трибуне, — произнес Яков.

— Смолчал не случайно, Яша, — ответил Нестор. — Хитер, как старый лис. Понял — народ на нашей стороне. Тут уж не до речей, лучше помолчать. Да и вообще глупо орать здравие правителям, когда их дни сочтены. На то и временные, чтобы уйти, только сами-то не уйдут, их столкнуть надо.

Все рассмеялись, только Мамонт Иванович хранил молчание.

— Не слыхать было и атамана Кучковского, — вставил Яков.

— И городской голова Ланщиков в молчанку играет… — добавил Георгий.

Внимательно слушавший Мамонт Иванович строго спросил, обращаясь к Нестору:

— Говоришь, на «нашей стороне народ». На чьей это «вашей стороне», и какой власти вы добиваетесь?

— Самой справедливой, отец, — ответил Нестор. — Без буржуев и помещиков. Без угнетения человека человеком, без частной собственности. Все богатства будут собственностью государства рабочих и крестьян — вся власть будет принадлежать народу в этом государстве. А ведут народ на борьбу за свое освобождение большевики, партия рабочего класса, которому верным союзником является трудовое крестьянство. И в Москве, и в Питере, и в Акмолинске большевики страшны богачам, кулакам-мироедам, таким, как Ачкас…

Мамонт Иванович вспыхнул:

— Не трожь Ачкаса! Хотя не мил он мне, а сватом доводится…

— Он наш враг! — стоял на своем Нестор.

— Он наш родственник, говорю! — еще больше ярился Монин-старший.

— Потому вдвойне опасный враг! — воскликнул Георгий.

Как тяжелая булава грохнул о стол свинцовый кулак Мамонта Ивановича. Из тарелок расплескался суп, на пол покатились чашки и ложки. Все ждали бурю, но Монин-старший, словно испугавшись собственного гнева, тяжело дыша, заговорил:

— Яйца курицу не учат! Кто в доме хозяин? Порочить свата не позволю даже сыновьям. На своих руку поднимаете! Ослепли от светлых идей… В доме заваруху затеваете, почтенного гражданина, состоятельного человека, родственника нашего врагом сделали! Царя свалили — мало, новые власти опять неугодны. Не знаю, от бога ли эти власти, но на то и власть, чтобы ее почитали, подчинялись ей! Иначе ж кто остановит, скрутит неразбериху в жизни?..

Он передохнул, но тут Георгий, воспользовавшись паузой, тихо сказал:

— Ты же, батя, сам Ачкаса…

Не успел договорить Георгий, как Мамонт Иванович поднялся и вышел из-за стола. Неясно было, что он собирается делать. Внешне спокоен, только глаза сверкают обжигающим блеском. В углу, уставленном образами, висела лампада. Мамонт Иванович медленно подошел к иконам и перекрестился. Что с ним? Набожностью он никогда не отличался. Потом погасил огонек лампадки и, вернувшись к столу, задумчиво произнес:

— На Ачкаса я поднял руку, как на злодея, грех на душу взял. Но ведь он не власть! Нечто я перечил, как вы, властям? Ни атаману, ни городскому голове, ни временному комиссару поперек пути не вставал, верно, и шапку не ломал перед ними. Есть они, нет их — мне от того ни лучше, ни хуже…

— Дай власть Ачкасам, они не посмотрят, что ты родственник, за нас с тебя три шкуры сдерут! — проговорил Нестор.

Погруженный в свои думы, Мамонт Иванович не слышал слов сына. Очнувшись от минутного забытья, словно сам с собой, он заговорил, ни к кому не обращаясь:

— Ведь и у Ачкаса сыновья тоже с фронта вернулись, живут тихо-мирно, никого не трогают, не баламутят народ. Почему это вам больше всех надо?

…День клонился к вечеру. В дверь постучали, Георгий подошел и открыл.