Читаем Третья пуля полностью

Какие процессы происходили в его подсознании? Вероятно, первое время Лон испытывал глухое негодование или даже ненависть по отношению к отцу. Во всяком случае, он подавлял или скрывал свои чувства. Как уже сказано, он приспособился к новому положению. Никто не знает, о чем он думал, и тем более я. Но, возможно, как раз это и объясняет, почему Лон с честью выдержал чудовищные испытания, на которые я его обрек, и до конца сохранял веру. В самом деле: он погиб из-за веры.

В конце октября еще невозможно было представить, что произойдет в ближайшее время. Я сказал себе, что у меня имеется вопрос к Лону, требующий ответа, вероятно, еще не веря в неизбежность спланированного мною развития событий. Звонить из дома или из офиса нельзя, поскольку никто не мог дать гарантии, что этот хитрый проныра Джеймс Джизес Энглтон не прослушивает мои телефоны. Поэтому субботним вечером, надев костюм и повязав галстук, я отправился в центр города, на Пятнадцатую улицу, и смело вошел в подъезд дома номер 1515, на фасаде которого висела табличка с надписью «Вашингтон пост», сделанной готическим шрифтом. В те дни двери газетных редакций были широко распахнуты для публики, особенно если ее представлял человек, выглядевший как Официальное Лицо — в темном костюме, темном галстуке, белой рубашке, очках в роговой оправе, с аккуратной принстонской стрижкой, как она называлась в ту пору. Я вошел, кивнул сонному охраннику-негру и поднялся на лифте на шестой этаж, где располагался отдел новостей.

В помещении было малолюдно. Небольшие группы сотрудников редакции считывали срочные сообщения с телетайпных лент или записывали их со слов корреспондентов, звонивших по телефону. Я подсел к столу Марти Дэниэлса, отвечавшего за новости Министерства обороны и перебиравшего в этот момент стопку листов розовой бумаги. Будучи старшим корреспондентом, он имел прямой доступ к междугородней связи. Я лениво поднял трубку и быстро набрал номер Лона.

К телефону подошла Моника, которая тут же переключила меня на аппарат в комнате Лона. Я поприветствовал его.

— Хью, как поживает мой любимый секретный агент? Ты еще не поймал Доктора Нет?

— Этот грязный ублюдок опять сменил логово. Он нашел новый вулкан. А как поживает мой любимый калека?

— Знаешь, Хью, — сказал Лон, нисколько не обидевшись, — на днях мне почудилось, будто я почувствовал какой-то сексуальный импульс ниже пояса, а оказалось, это мне на колени упала книга.

Мы оба рассмеялись. Лон на пять лет старше меня, и когда я приехал в Нью-Хэйвен, чтобы закончить там последний класс школы, он уже учился в Йеле и блистал на футбольном поле. Однажды мне доставило несказанное удовольствие наблюдать за тем, как он сокрушал на своем пути игроков из команды Гарварда. Это была поистине праведная ярость!

— Серьезно, как у тебя дела, Лон?

— Хорошо, если не принимать во внимание язвы на ноге. Они не болят, но немного раздражают. Я должен закончить статью для «Американского стрелка» к концу недели и собираюсь в следующем месяце на конференцию, посвященную состязаниям в стрельбе из боевых пистолетов. Она обещает быть интересной. А как ты?

— Шпионю, словно маленький бобер, — сказал я. — Шпионю, шпионю и шпионю, днями напролет!

В скором времени, отставив шутки в сторону, я перешел к делу.

— Послушай, Лон, у меня появилась проблема, и я думаю, ты мог бы помочь мне ее разрешить.

— Боже правый, Хью, мне казалось, в вашем ведомстве полно специалистов в самых различных областях.

— Да, конечно, но никто не шпионит по уик-эндам. Кроме того, три дня уйдет на то, чтобы передать данные, и еще три дня, чтобы получить результаты. И ты наверняка знаешь больше, чем кто бы то ни было.

— Постараюсь быть полезным.

— В одном документе мне на глаза попалось выражение… — Я притворился, будто пытаюсь вспомнить. — «Глаз-галстук «манлихер-каркано» шесть-пять». Насколько мне известно, «глаз-галстук» означает «итальянский, итальяшка, итальяшечка».

— Великолепно, Хью. Похоже, мы можем спать спокойно.

— Да, действительно. Но остальное, за исключением факта, что это относится к сфере огнестрельного оружия, представляется полной тарабарщиной.

— Я не слишком хорошо разбираюсь в этом. Речь может идти о винтовке или патроне, в зависимости от контекста. Или о том и о другом. Во всяком случае, эта винтовка состояла на вооружении итальянской армии с 1891 года до конца пятидесятых. Это худшая винтовка своего поколения, уступающая по всем параметрам немецкой «маузер», британской «ли-энфилд», нашей «спрингфилд» и даже французской «лебель». Но итальянцы продолжали производить ее в различных версиях, включая короткую кавалерийскую и винтовку для лыжных подразделений.

— Понятно, — сказал я. — Каким образом она могла оказаться в распоряжении американца?