Читаем Траурный кортеж полностью

— Не вижу, сир, никаких препятствий. Давайте будем думать не о том, как она жила, а о том, что, умирая, совершила подвиг. Гайя погибла, защищая Вас, сир, так, где же ей и находиться, как не среди погибших за короля стражей? Я бы и одела её соответственно: в арсенале дворца можно подобрать для неё доспех и форму по размеру. А на памятной табличке следует написать: «Гайя, страж короля». Я уверена: раттанарцы не будут оскорблены, они всё поймут правильно. Вас же именно это беспокоит, сир?

«— Ещё раз Вам скажу, сир: воистину королева! И решает по-королевски щедро!»

— Вы угадали мои затруднения, Ваше Величество, и благополучно их разрешили. Благодарю Вас… Есть граница в поступках короля, перейдя которую, он теряет уважение подданных, а, значит, и свою власть над ними. Для воюющего короля это означает неизбежное поражение…

На этот раз Геймар уже не умолчал, разглядев в короле слабость: боится Василий осуждения подданных, ох, и боится.

— Сир, я — Ваш советник, и вижу свой долг в том, чтобы Вас предостеречь: не раздавайте конфискованные баронские земли без обсуждения с нами, баронами. Мы — опора Вашей власти, и…

— Звучит почти как угроза, барон. Хочу Вас предостеречь в свою очередь: давая советы королю, Геймар, тщательно обдумывайте свои слова, чтобы не быть заподозренным в измене. Это очень опасно в военное время, да ещё при короле, который изменников вешает… Будем считать, что любезностями мы обменялись. Что же касается самих конфискованных земель, то раздавать я их не спешу, и создание Бахарденского графства — шаг, прежде всего, политический. Я не только стремился наградить капитана Паджеро за многолетнюю службу Короне, но и показал всем подданным, и баронам, в том числе, что верная служба может быть щедро вознаграждена: ведь следующим графом может стать любой, заслуживший это право, в том числе и барон. Вы сумеете, советник, назвать мне барона, который бы отказался от расширения своих владений до размеров графства?

— Затрудняюсь ответить, сир…

«— Ха! Затрудняется он! Да Вам, сир, пора покупать большую губозакаточную машину — баронам губы закатывать. Этот уже раскатал свою — края не видно…»

— Моё поручение вам, советник Геймар, как раз и состоит в том, чтобы направить мысли баронов в нужном направлении. В Раттанаре, я думаю, справится барон Ванбах — ваша рекомендация позволяет надеяться на это. А лично вам предстоит поездка в Скирону: тамошний Баронский Совет должен идти в ногу с Раттанаром и с решениями нашего Кабинета. Постарайтесь удержать Крейна от глупостей и сделайте так, чтобы он не лез в армейские дела.

— Кто из нас там будет главным: я, Готам, Крейн или Брашер? — ничего не скажешь, умел опытный политик Геймар держать удар: напросился на почётную ссылку, и глазом не моргнул. — Мы все — бароны, и в этом равны, а по должностям — я не пойму, чья выше…

— Советник, главный в Скиронаре — я! Я, король Скиронара! Что касается управления королевством в моё отсутствие, то я ещё не решил, кого назначить… Думаю я пока об этом, советник, думаю…

Потом, с участием Велеса и Гечаура, обсуждали возможности городских оружейников и кузнецов: король дотошно выяснял, какими запасами военного снаряжения обладает Раттанар, и как увеличить производство оружия и доспехов.

Здесь Василию пригодились заученные в Чернигове сведения о видах и конструкциях «шоломов и броней», и Гечаур унёс с заседания Кабинета пачку листов с набросками калантарей, юшманов, куяков и зерцал. Велес же озаботился изготовлением тегиляя — древнерусского ватника, начинённого, для пущей надёжности, обрывками кольчуг. Ничего не скажешь — поразил король своими познаниями раттанарских спецов, до глубины души поразил.

«— За два дня, сир, я сделала из Вас академика по оружейной части, а Вы мне за это — чемодан совать. Интересно, есть ли у некоторых королей совесть?»

5.

Казармы городской стражи были удивительно схожи между собой. Не архитектурой, нет. Построенные в разное время, при разных королях, фасадами они, как раз, отличались, и очень сильно. Роднила их атмосфера запущенной безысходности, какой бывает она в комнате безнадежного больного: он ещё подаёт признаки жизни: шевелится, дышит, ест, пьёт, но уже давно бесповоротно мёртв и для себя, и для его окружения. Это понимаешь сразу, лишь только заглянешь в безжизненные глаза и больного, и ходящих за ним людей. И, заглянув, да ещё и вдохнув воздуха, пропахшего смертью, тут же стремишься убежать куда-нибудь в лес, в поле, в кабак: туда, где всё движется и кипит от избытка бурлящей жизни, а не жалко коптит и тлеет в ожидании обленившейся смерти.