Читаем Транспортный вариант полностью

Потерпевший простил меня ради моих родителей. Он так и сказал. Мать буквально валялась у него в ногах. Отец за неделю поседел. В конце концов дело прекратили.

— А вы?

— Я почувствовал себя словно вновь родившимся.

Увидел, как говорится, небо в алмазах. «Благодари и смирись! — твердил я себе. В какой-то повести — кажется, перевод с японского — часто повторялись эти два слова. — В сущности, ничего не надо, кроме простой еды да чистого неба над головой!» Несколько месяцев я всех избегал, особенно старых знакомых. Боялся даже случайно перейти черту. Отец отдал мне свою путевку в пансионат на взморье. И я двадцать шесть дней жил один в почти пустом здании на берегу. Там мы познакомились.

— Он тоже отдыхал там?

— Для меня всегда останется загадкой, как он там оказался. Он сидел за столом против меня. Тихо-тихо.

Если не поднимать головы над тарелкой, нельзя было узнать, есть ли еще кто-нибудь рядом. С нами обедали мужчина и женщина, он старался прийти после всех.

Если я еще сидел за столом, он здоровался, показывал на пустые тарелки, спрашивал: «Наши соседи покушали?» — «Да», — говорил я. Мы молча принимались за еду. Когда мне хотелось общения, я спрашивал в свою очередь: «Наши соседи пообедали?» Или наоборот:

«Еще не пообедали?» Иногда мы встречались у лифта.

Я жил на третьем этаже, он на втором. Престижным считался восьмой…

Лифтов было два, каждый со своим характером. Я всегда замечал, думал, вот-вот начну писать повесть… Один из лифтов был работяга, ему доставалось за двоих. Он часто ломался. Второй хитрил, не сразу бросался на вызов, делал вид, что не заметил. Его оставляли в покое… Отдыхающие предпочитали лифт даже до второго этажа. Только обслуживающий персонал сновал по лестнице вверх-вниз…

— А он?

— Ждал. «Бегают здесь одни холуи..» Внизу был бар. Коньяк, кофе…

Барменша всех знала, умела поболтать с каждым. Иногда я заходил тоже.

Народу было немного, сидели по одному, по двое за столиками. Меня почему-то обходили. «Тебе скоро тридцать, — говорил я себе, — но никто почему-то не несет свою чашку кофе к твоему столику, не набивается в друзья!» Я острил: «Вот сидит молодой человек, который за кроху интереса к себе готов открыться первому встречному…»

— И он подсел к вам?

— Будь проклят тот день! Как всегда перед грядущими неприятностями, я, помню, еще с утра чувствовал себя удивительно хорошо, и мне казалось, все вокруг смотрят на меня с симпатией и завистью…

Под каменным навесом вестибюля было гулко и ветрено.

Денисов стоял у метро, когда в движении автобусов наступил неожиданный сбой. Площадь впереди внезапно опустела. Женщина в форменном халате поверх шубки, торговавшая цикламенами, поправила свисавшие со скамьи длинные голые стебли, глубже вошла в воротник.

«8.15…» — удостоверился Денисов по висевшим в середине площади часам.

Он успел позвонить в институт Склифосовского. В отделении реанимации уже привыкли к его звонкам, узнавали по голосу:

— Насчет Белогорловой? Из транспортной милиции?

Дальнейший разговор повторялся ежедневно, был знакомым до мелочей:

— Никаких улучшений. Прогноз тот же. Нет, кроме вас, никто не звонил.

Спасибо. И вам того же. Позвоните после обхода.

Освещая противоположную сторону площади, показалось мартовское неяркое солнце. В его лучах совсем близко Денисов вдруг увидел завернутый в пальто живот, шапку пирожком — всю оплывшую фигуру нестарого еще, страдающего ожирением человека.

«Он! — узнал Денисов. — Тучный!»

Притормозившие у светофоров автобусы тем временем один за другим подрулили к остановке. Волна пассажиров накрыла толстяка и каменными ступенями понесла вниз, к турникетам. Денисов поспешил следом.

Течение тотчас подхватило его, мимо контроля потащило дальше, к платформам.

Был утренний час пик.

— Товарищи пассажиры… — предупредило радио. — На прибывающий поезд посадки не будет…

Денисов удерживал взглядом пальто и меховую шапку. Первый состав прошел не останавливаясь. Протиснувшись, Денисов занял место неподалеку от толстяка.

— Отойдите от края… — предупредило радио.

Объясниться на платформе не было возможности, Денисов просто не мог подойти.

Из туннеля показался очередной поезд, заполнившее перрон людское море пришло в движение.

«Не упустить бы!» — думал Денисов, противясь каждой попытке стоявших рядом оттеснить его. Поезд наконец остановился, раскрыл двери. Надавив, толпа внесла Денисова и человека, которого он отыскал, в один вагон.

Ехать пришлось недолго.

Перед «Автозаводской» пассажиры произвели перегруппировку. Вагон качало — пассажиров валило то в одну, то в другую сторону. — Выходите? спросили Денисова сзади.

Толстяк в это время грузно развернулся, обозначив маршрут.

— Выхожу.

Поезд поднялся на мост. Внизу показалась вода — серая, как в оцинкованном корыте. На пруду, по другую сторону Москвы-реки, было полно пребывавших в оцепенении рыбаков.

Денисов думал о вычерченной Гилимом схеме расположения людей на ночной стоянке такси во время его неожиданной встречи с Белогорловой:

«Две женщины, мужчина, собака. Тренированный чистопородный пес будет всегда находиться слева от хозяина…»