Одно из двух: либо жители герцогств являются дельными людьми и они обогнали в своем развитии датчан, тогда они получат в сословной палате перевес над датчанами и им не на что жаловаться. Либо же они — немецкие разини и в отношении промышленного и политического развития стоят ниже датчан, и тогда давно пора датчанам взять их на буксир. В самом деле, до чего же это нелепо, когда дюжие шлезвиг-гольштейнцы взывают к сорока миллионам немцев о помощи против датчан и отказываются выйти на поле битвы, на котором они будут поставлены в совершенно одинаковые со своими противниками условия борьбы; до чего это нелепо, когда они обращаются к полиции Германского союза за помощью против конституции.

Для Пруссии датская конституция — это такой же удар, как неаполитанская для Австрии, хотя датская конституция сама по себе и является лишь отголоском неудавшегося прусского конституционного эксперимента от 3 февраля. К многочисленным затруднениям прусского правительства прибавилось еще одно: соседство нового конституционного государства; в то же время оно теряет верного вассала и союзника.

В то время как Италия и Дания вступили, таким образом, в ряды конституционных государств, Германия остается позади. Все народы идут вперед; самым малым и самым слабым нациям всякий раз удается среди европейских перипетий улучить удобный момент для того, чтобы наперекор своим сильным реакционным соседям вводить у себя один за другим современные институты. Лишь сорок миллионов немцев не двигаются с места. Правда, они уже больше не спят, однако все еще занимаются болтовней и пустым политиканством, а не делом.

Но если германские правительства и возлагают большие надежды на этот страх буржуазии перед действием, то они глубоко заблуждаются. Немцы выступят последними, потому что их революция будет совершенно иной, чем сицилийская. Немецкие буржуа и мещане отлично знают, что за их спиной стоит растущий с каждым днем пролетариат, который на следующий же день после революции предъявит совсем не те требования, какие были бы желательны им самим. Поэтому-то немецкие буржуа и мещане и проявляют трусость, нерешительность и колебания; они боятся столкновения не меньше, чем правительств.

Германская революция имеет гораздо более серьезное значение, чем неаполитанская. В Неаполе друг другу противостоят лишь Австрия и Англия; в германской революции весь Запад будет противостоять всему Востоку. Неаполитанская революция сама по себе достигнет своей цели, как только будут завоеваны радикальные буржуазные институты; германская революция, дойдя до этого пункта, собственно только и начнется.

Поэтому немцы сначала должны основательно скомпрометировать себя перед всеми остальными нациями, они должны еще в большей степени, чем в настоящее время, стать посмешищем для всей Европы, их надо принудить к революции. И тогда они действительно восстанут — не трусливые немецкие обыватели, а немецкие рабочие; они поднимутся, чтобы положить конец всему грязному и шаткому господству официальной Германии и путем радикальной революции восстановить немецкую честь.

Написано Ф. Энгельсом в середине февраля 1848 г.

Напечатано в «Deutsche-Brusseler-Zeitung» № 15, 20 февраля 1848 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС

О ПОЛЬСКОМ ВОПРОСЕ [244]

РЕЧИ НА ТОРЖЕСТВЕННОМ СОБРАНИИ В БРЮССЕЛЕ, ПОСВЯЩЕННОМ 2-й ГОДОВЩИНЕ КРАКОВСКОГО ВОССТАНИЯ 1846 г., 22 ФЕВРАЛЯ 1848 ГОДА

РЕЧЬ МАРКСА

Господа!

Бывают в истории поразительные аналогии. Якобинец 1793 г. стал коммунистом в наши дни. В 1793 г., когда Россия, Австрия, Пруссия делили между собой Польшу, эти три державы ссылались на конституцию 1791 г., которая была единодушно осуждена за ее будто бы якобинские принципы.

Что же она провозглашала, эта польская конституция 1791 года? Всего-навсего конституционную монархию: передачу законодательных функций в руки народных представителей, свободу печати, свободу совести, гласность судопроизводства, отмену крепостного права и т. д. И все это тогда называлось чистейшим якобинством! Итак, вы видите, господа, история ушла вперед. Якобинство тех времен превратилось теперь, если речь идет о либерализме, в нечто в высшей степени умеренное.

Три державы шли в ногу с веком. В 1846 г., когда, присоединив Краков к Австрии, они лишили поляков последних остатков их национальной самостоятельности, они окрестили коммунизмом все то, что некогда они именовали якобинством.