Читаем Том 3. Долина смерти полностью

Он сам, не дождавшись Аполлона, прыгающими руками отцепил веревку от седла, одним концом ее обвязал себя вокруг пояса, другой прицепил к луке седла.

Через несколько минут холодное тело рабфаковца лежало на мягкой хвое, и два авантюриста ощупывали, обыскивали, переворачивали его с лихорадочной поспешностью.

– Дохлый! – прохрипел Сидорин, убедясь наконец, что рабфаковец не подает признаков жизни.

– Дохлый! – подтвердил и Аполлон раскосый, скривившись в ответной улыбке и этой улыбкой давая понять, что его друг нашел самое настоящее прилагательное.

Сидорин вскрыл сумку, снятую со спины рабфаковца, выбросил оттуда все и вдруг застыл в позе собирающейся прыгнуть ехидны… Перед ним лежала карта Абхазской республики, и по карте четким пунктиром тянулась линия через горы, долины, леса к верховью реки Ингура…

– Урра!!! Кричите: урра!!! Ура кричите!.. – в бешеном восторге загвоздил Сидорин.

– Урррра!!! – подхватил его друг. – Ура! Ура! Ура! Ги-гип!!!

Ящерица-агама, наскочив на полоумных авантюристов, задрала хвост и в смертельном страхе метнулась в сторону. Безобидная медянка, проползавшая мимо, впала в каталепсию. Воробей, сидевший на ветке в тяготении к лошадиному помету, камнем свалился в кусты…

Когда острый припадок необузданного звериного восторга прошел, авантюристы спохватились.

– Его надо спрятать, – сказал Сидорин, указывая на труп. – Здесь оставлять – опасно. За нами может быть слежка и нам могут приписать это убийство. Берите его за ноги…

Приятели взвалили труп на седло и двинулись в путь.

Через некоторое время лес оборвался известняковой прогалиной, широко открытой со всех сторон. Далеко впереди стояли высокие горы.

Им везло: в пористой известняковой почве, размытой дождями и потоками, они без труда нашли достаточной величины углубление. В это углубление был сброшен труп рабфаковца и завален широкой плоской, словно приготовленной нарочно, каменной плитой.

Совершив, таким образом, упрощенное погребение и чувствуя себя на десятом небе от блаженства, авантюристы тронулись в путь. Теперь они знали, где искать детрюит. Но и осиротевший Митька Востров знал… куда они следуют…

Потеряв ночью своего товарища и с горя чуть не потеряв рассудка, он заночевал тут же, где стукнулся лбом о призрачное дерево. Над ним жутко шумели пихты и ели; ночные голоса невиданных зверей коварно кружили вокруг да около; из темноты кто-то мягкий, огромный и расплывчатый дул горячим дыханием в лицо. Но робкий по природе Митька поборол жуть и робость, храбро, ни на одну секунду не смыкая глаз, дождался рассвета и энергично принялся за поиски друга.

– Не провалился же он сквозь землю? – здраво рассуждал он. – И не слопал его медведь? И не мог он попасть в плен к краснокожим, потому что краснокожих здесь нет?..

Однако рабфаковца нигде не было, а разбираться в следах Митька не умел. Понемногу его логика начала сдавать перед загадочным исчезновением. Он стал строить самые невероятные, дикие и нелепые предположения. Например:

– Прячется где-нибудь за деревом, шалопай… Это меня возмущаить…

Или:

– А может, его никогда и не было?.. И меня нет… одна фикция и больше ничего.

Потом он услышал голос сверху:

– Иди на горы и смотри…

Голоса никогда не были для него новостью. Только он всегда боялся их слушать. Ведь в психиатрической клинике они ему не раз и не два советовали: откусить себе язык, броситься из окна на тротуар, повеситься на полотенце или задушить самого себя.

По здравому рассуждению, последний голос тоже был несомненной галлюцинацией, но он как будто бы не грозил никакими опасностями. Кроме того, – Востров вернулся к первому своему предположению, – кроме того, возможно, что это был голос Ваньки, укрывшегося где-нибудь наверху в густой кроне.

– Пойдем, Митяич, на горы, – пригласил сам себя Востров и затаил в сердце своем обиду против коварного друга.

Горы оказались не особенно близко расположенными. «Митяичу» пришлось пройти лес насквозь, перейти благоухающую долину, перебраться через глубокое ущелье, и лишь через полуторачасовой промежуток он достиг горного кряжа, доминирующего над ближними и далекими окрестностями, и забрался на его наиболее выдающийся пик.

Голос, толкнувший Вострова на это путешествие, оказался голосом здравого смысла, поборовшего новый приступ сумасшествия. Раздвоение сознания у больных циклофренией, – у циклофреников, как сокращенно называют их врачи, – один из главных симптомов начала этой болезни. Загадочная пропажа приятеля вызвала у Митьки это раздвоение, и будь он в напряженной лабораторной обстановке, а не в смолистой животворной чаще, опять могло случиться, что победа осталась бы на стороне больной половины сознания.