Читаем Токей Ито полностью

– Где Тачунка-Витко? – спросил вошедший резким, непререкаемым тоном, приличествующим полицейскому, так как уже понял, что, не выдав себя за представителя власти, скорее всего, не получит ответа. – Я приехал из форта.

Подкованная лошадь и револьвер в глазах женщины могли служить свидетельством его статуса.

Токей Ито случалось видеть ее и раньше. Это была мать Тачунки-Витко, и пять лет тому назад, во время великого празднества, он встречал ее в вигваме Тачунки-Витко. Голод и страдания наложили на ее лицо свой отпечаток, однако не столь глубокий, как на черты Токей Ито, ведь молодому вождю показалось, что она его не узнала.

Женщина тяжело поднялась и отерла руки.

– Я приведу вождя, – сказала она. – Он ушел недалеко, – добавила она, словно поневоле оправдываясь перед уполномоченным агентства за то, что тот не застал ненавистное подозрительное лицо в его собственном вигваме. Она быстрым шагом прошла мимо незнакомца к выходу, и он поглядел ей вслед.

Когда женщина вышла из своего шатра и направилась к другим вигвамам, Токей Ито принес в шатер обе кожаные сумы с консервами и свежим мясом и поставил их наземь. Он на мгновение закрыл глаза, утомившись от этих усилий, и у него закружилась голова. Все тело его покрылось испариной.

Однако слух его по-прежнему не утратил остроты, и вскоре он различил шаги, приближавшиеся к вигваму. Снег тихо поскрипывал под чьими-то мокасинами. Стоя посреди шатра у очага, Токей Ито поджидал хозяина, обратившись лицом к входу.

На пороге появился Тачунка-Витко.

Он тоже казался исхудалым и измученным. В его чертах ясно читалось, сколько он пережил лишений и какое бремя взял на себя. Морщины на его лице залегли еще глубже, виски и щеки ввалились. Полуприкрыв глаза, вождь не смотрел Токей Ито в лицо. Однако он явно заметил револьвер у дакота за поясом.

Верховный вождь переступил порог вигвама, опустил за собой полог при входе и остановился:

– В чем дело?

Этот низкий, глухой голос и немногословная манера выражаться были хорошо знакомы тысячам воинов дакота.

Токей Ито помедлил с ответом. Он подождал, пока другой не сосредоточится и не узнает его, а потом произнес:

– Ты же узнаешь меня, Тачунка-Витко. Тебе известно, что меня предали и до сих пор держали в плену?

Тачунка-Витко медленно поднял веки и поглядел своему младшему соплеменнику в глаза:

– Что ты отдал и что пообещал, чтобы вновь обрести свободу?

Хотя Токей Ито не мог не признаться самому себе, что и револьвер у него за поясом, и та властность и непререкаемость, с которой он говорил с женщиной, вызывали самые серьезные подозрения, он все же потемнел от гнева.

– Чтобы обрести свободу, я поставил свою подпись под обязательством уйти в резервацию, вождь Тачунка-Витко.

– На должность скаута и полицейского Длинных Ножей?

– Ты не стал бы говорить так, вождь, если бы больше доверял мне.

– Токей Ито!

Более они не проронили ни слова, просто стояли друг против друга. Оба они сейчас переживали одну и ту же внутреннюю борьбу: ум их изо всех сил противился тому, что подсказывали ему чувства, восставал против них, но в конечном счете примирялся с ними. Оба они страдали от одного и того же непосильного ига, тяжким бременем пригнетавшего их к земле.

Наконец Тачунка-Витко пошевелился. Он сделал шаг навстречу своему соплеменнику, потом еще один; медленно, едва ли не осторожно приближался он к столь же мужественному, как и он, столь же преданному и поверженному, как и он, измученному, сотрясаемому лихорадкой, но по-прежнему гордому и не сломленному Токей Ито. Верховный вождь распахнул объятия и привлек его к груди.

– Брат мой! – промолвил он очень тихо. – Я уже не верил, что мне суждено тебя увидеть!

– Ты мой вождь, Тачунка-Витко, и потому я вернулся к тебе.

На глазах у воинов выступили слезы. Они не стыдились друг друга. Никакая настороженность не читалась более в чертах индейцев, теперь их отмечала та грусть, что делает человеческий облик побежденного намного благороднее, чем лицо счастливого победителя.

Они снова разжали объятия и, охваченные безмолвным, робким смущением, которое обыкновенно испытывают суровые, закаленные в жизненных бурях люди после внезапного проявления чувств, несколько минут избегали глядеть друг на друга, приближаться друг к другу, едва ли даже думать о том порыве, какому только что невольно поддались. Но потом вновь обрели свою привычную невозмутимость, которой научились с детства. Именно так, через спокойствие и хладнокровие, выражали они самые глубокие, самые прочные чувства.

Тачунка-Витко предложил гостю сесть и опустился рядом с ним на голый пол. Мать его вернулась и снова принялась чистить корни юкки.

Вожди закурили. В нескольких словах, часто переводя дыхание, перебиваемый приступами кашля, поведал Токей Ито обо всем, что случилось с тех пор, как его освободили, до того, как он вступил в вигвам верховного вождя.