— Слишком большая удача, — продолжала она. — Слишком уж повезло. Мы запрашивали прогноз последствий. От полиции, Гражданской обороны, от Комиссии по расследованию аварий при Совете безопасности дорожного движения. Попросили их рассчитать возможный ущерб. На основе материалов Калифорнийского университета, они занимались землетрясениями в крупных городах. Они подсчитали: не менее десяти тысяч погибших. В три раза больше раненых. Повреждения электросетей на миллиард. Канализации — на миллиард. На десять миллиардов ущерба — в основном пожары и осыпания. Первое оседание вызвало ударную волну с волновым фронтом в три метра. Она смела все с тротуаров и с проезжей части вдоль каналов. Унесла с собой восемьсот шестьдесят автомобилей. Шестьдесят метров проезжей части моста Книппельсбро. Прошла мимо восьмисот зданий. В которых было более тридцати тысяч человек. И никто не пострадал. Ни один младенец не утонул. Ни одна машина никого не задела. Ни одной старушке не отдавили мозоль.

Через дверь передалась какая-то вибрация. Великие силы, стремящиеся воспрепятствовать тому, чтобы принц получил принцессу, начали резать.

Стине взяла со стола пластиковую рамку, за фотографией лежал детский рисунок.

— Я получила его за два дня до первых толчков. В письме. Заказном.

Рисунок был раскрашен, тщательно. Каспер увидел замок. С двумя башнями. Рыбок в крепостном рву. Дома и машины. Рыцарский замок. Подъемный мост.

— Это новое здание Министерства иностранных дел, — пояснила она.

Тут он увидел все. Лестницы. Мост. Это был не подъемный мост, ведущий в замок. Это был мост Книппельсбро. Замок не был замком. Это был «Пустынный форт».[77] Город не был городом, это была часть города — Бремерхольм. Она пользовалась чем-то в качестве образца, должно быть картой Копенгагена. В правом углу она поставила подпись: Клара-Мария. 10 лет. И дату. Двадцать четвертое сентября. Это было необычно. Он видел тысячи детских рисунков. На них мог быть указан год. Но никогда не было даты.

И точность. Здесь присутствовала та же точность, что и при воспроизведении клиники Лоне Борфельдт.

— Это карта, — сказала Стине. — Она точная. Если внимательно посмотреть. Вот Национальный банк. Административное здание «Свитзер» в Нюхауне. Гостиница «Адмирал». Мачтовый кран. Сухие доки.

Она склонилась к нему.

— Это карта первого оседания, — объяснила она. — Точная во всех деталях. И послана она за сорок восемь часов до того, как это случилось.

Послышался какой-то новый звук — шипение газа в баллонах. Шлифовальная машина теперь составила компанию ацетиленовой горелке.

— Надо уходить, — сказала африканка.

Стине открыла дверь, которая вела в следующее помещение, пустое, в котором обнаружилась еще одна дверь. Она открыла ее — казалось, что лестница перед ними падает в бездонную тьму.

Каспер попытался собраться, прислушаться, но слух его не работал. Он чувствовал себя ребенком — запеленутым младенцем. Он обратился с молитвой к Деве Марии, он погрузился в молитву и предоставил решение практических вопросов матери.

Африканка сняла трубку со стоящего на столе телефона и набрала номер. Каспер услышал в трубке голос Франца Фибера.

— А потом заберите нас на поверхности, — сказала она.

— Фотография, — сказал Каспер. — В твоем ящике. Этому нет никакого естественно-научного объяснения.

Она никогда не выносила того, что у нее требуют объяснений. Требуют договоров. Она ненавидела все, что, казалось, угрожает ее свободе.

— Она пришла ко мне.

— Куда? — спросил он. — Я — твой двойник, твой вечный партнер — не мог найти тебя. Как это удалось десятилетней девочке?

Африканка положила трубку. Стине выбралась на лестницу.

— Отсюда через канализационный коллектор, — объяснила она, — и кабелепровод между Хаунегаде и Хольменом можно попасть в метро.

Они снесли его вниз по лестнице, провезли вдоль подземного канала, спустили по трапу. Он обнимал женщин. Прекрасно осознавая, что происходящее — очередное проявление экзистенциального однообразия. Но от женского исходит непрерывный поток целебной жизненной энергии. Именно в его нынешнем состоянии, в период выздоровления, это целительное воздействие было особенно ценно. Бах поступил бы так же.

Они вышли в туннель метро. Он был освещен аварийными лампами, рельсы были покрыты водой. Стине склонилась над его креслом.

— Мы видимся в последний раз, — сказала она.

Кончиками пальцев она провела по его ранам и швам. По вспухшим частям лица. Касание было таким осторожным, что не чувствовалось никакой боли. Еще тогда, до ее исчезновения, когда она касалась его, он чувствовал, что великие представления — это не представления на сцене или на манеже. Великие представления — это когда кончики пальцев убирают тончайшую завесу между людьми, приоткрывая вселенную во всей ее гармонии.

— Ничего удивительного, — прошептал он, — великому переломному моменту в любви часто предшествуют болезни или увечья.

— Ничего удивительного, — прошептала она в ответ, — если не можешь научиться, должен прочувствовать.

7