Читаем Тигр в дыму полностью

— Этот человек, — взорвался он, — убил доктора, который пытался ему помочь, ябеду-сторожа, годившегося ему в отцы, женщину-калеку прямо в постели, и еще такого парня, я бы правую руку свою отдал, чтобы он был сейчас с нами. Я зашел сегодня к его матери — и не смог смотреть старухе в глаза! — он был в таком гневе, что едва не заплакал, но не потерял все же контроля над собой и даже сумел произвести впечатление мощи. — Этот человек — маньяк-убийца, — яростно затараторил он. — Он убивает направо и налево. Для него человеческая жизнь не имеет никакой цены и любое живое существо, на свою беду оказавшееся у него на пути, он лишает права на жизнь — и ради чего все это? Ради какого-то сокровища из детской книжки, которое запросто может оказаться не дороже бутылки джина. Он не должен жить. Для него нет места под солнцем. Разумеется, его повесят. Боже мой, сэр, неужели вы против?

— Я? — старик-настоятель изумленно выпрямился. Он наблюдал за неистовством своего нового друга с выражением пронзительного ожидания боли, с тем самым выражением, с каким обыкновенно смотрел на такие знакомые и болезненные операции, как, скажем, удаление зуба. Взгляд его давал понять, что он сочувствует, но отнюдь не разделяет ощущений собеседника.

— Я? — повторил он. — О нет, мой мальчик, я — нет, я против. Я бы ни за что не стал судьей. Я часто об этом думал. До чего же, должно быть, ужасная работа. Сами посудите, — добавил он, когда Люк недоуменно уставился на него. — Как бы надежно ни был застрахован судья всем своим опытом и логикой законов, обязательно случается, — не часто, я знаю, иначе у нас бы вообще не было судей, — когда приходится отвечать на подобный страшный вопрос. Не задавать его, а отвечать самому. И всякий раз ты должен сам себе твердить, в общем-то лишь одно: что все согласны, что черное — это черное, и мой разум говорит мне то же самое, но в душе моей — как я могу знать? — во взгляде, устремленном при этом на Люка, сквозила нескрываемая тревога по поводу подобной перспективы. — Наверное, это и есть самое ужасное в профессии судьи, — продолжал каноник. — Слишком многое зависит от тебя самого. Если же не исходить из собственного мнения, то окажешься бесчеловечным, а мы, конечно же, люди. Я бы безнадежно провалился в этой роли, а вы?

Чарли Люк воздержался от комментариев. Это совсем не та тема, о которой он предполагал рассуждать. В его ясном сознании мелькнула мысль, что старина мог бы с тем же успехом обратиться к нему по-древнегречески.

— Ладно, шеф, — отозвался он. — А вас-то что бы устроило?

— Я думаю об этом целый день, — задумчиво начал Эйврил, усевшись у камина и глядя, как умирающее пламя обращается во прах. Его безмятежное лицо сохраняло то властное и в то же время отрешенное выражение, какое появляется у мастера, с головой погруженного в работу. Позади его всклокоченной головы темнеющий книжный шкаф создавал подобие некоего гобелена приглушенных тонов. И неожиданно в затянувшемся молчании Люк почувствовал, как его инквизиторский пост превращается в обычную школьную парту. Наконец старый священник поднял глаза, и его светлая улыбка разрушила наваждение.

— Я-то ведь занимаюсь чисто технической стороной, — проговорил он, как бы извиняясь, — я не вижу, чем бы я мог вам помочь, кроме разве вот этого, простите мне такое нахальство. Я бы никогда не заговорил о том, что не по моей части, и хотя вы вольны проигнорировать мой совет, он может оказаться полезным именно теперь. Бойтесь гнева. Из всех помех, она наиболее трудноустранимая. Ведь он подобен алкоголю, и главное его зло — что он притупляет остроту ощущений.

Говорил он так искренне, с таким очевидным желанием помочь, что обидеться было невозможно. Люк, ожидавший чего угодно, кроме этого, оказался в полной растерянности. Глаза, глядевшие на него, были не менее проницательными, чем у самого заместителя комиссара.

Эйврил поднялся.

— Вам нужно поесть, прежде чем вы уйдете, — сказал он. — Похоже, эта страна за свои грехи обречена на бессрочный пост, но уж в кладовке-то наверняка что-нибудь найдется. Пойдемте посмотрим!

Люк отказался с искренним сожалением. И не только потому, что и вправду проголодался. Эйврил просто покорил его, и он бы с удовольствием продолжал бы ему изумляться снова и снова, но на Крамб-стрит ждала ночная работа. И старший инспектор незамедлительно устремился в туман, все еще не вполне понимая, какое предупреждение заключалось в той последней, неприятной для него фразе про гнев.

Он не думал о том, что острота его ощущений притупилась, не мог себе даже и представить, где он сделал неверный шаг, хотя был уже почти готов признать, что все-таки пропустил нечто важное. Но тут не было на самом деле его вины. Никто не позаботился предупредить его, что каноник никогда не говорит «несчастный» про человека только потому, что того более нет в живых. Ведь подобное словоупотребление в устах представителя его профессии задело бы Эйврила как бестактное и ошибочное.