Читаем Тигр в дыму полностью

В кабинете было тепло и воздух казался голубым от табачного дыма, тихонько потрескивали угольки в камине, покрываясь белесым пеплом, и звуки эти отчетливо отдавались в наступившей паузе. Люк сидел за столом каноника. Туда его усадил сам хозяин, опасавшийся за судьбу клочков, на которых инспектор, по-видимому, вел свои записи. Поскольку Эйврил у уже не раз случалось ронять свои бумаги, причем зачастую даже с кафедры, он хорошо представлял себе, сколь это раздражает. Старший инспектор, задавшийся целью понять до тонкости этого человека, вполне оценил его заботу.

Как понял Кэмпион еще при самой первой встрече, Чарли Люк просто обречен был стать одним из величайших деятелей полиции. Он обладал одним первостепенным качеством, свойственным всем титанам его профессии, вне зависимости от любых иных проявленных ими достоинств, а именно — той крайней настойчивостью, исток которой — в неком почти патологическом любопытстве. Он был как бы живой знак вопроса, и чаял ответа с тем смиренным исступлением, с каким христианин чает спасения души. Несмотря на тридцать шесть бессонных часов взгляд его глаз из-под покрасневших век казался предельно ясным.

Сержант Пайкот со своими подчиненными весь день безуспешно занимался Сент-Питерсгейт-сквер. Люк, проанализировав все полученные от него крохи, прорабатывал их теперь с каноником. И уже некоторое время беседовал с ним насчет Джека Хэйвока, не жалея драгоценного времени, ничем не пренебрегая, прощупывая, Подкрадываясь, как кошка, и прибегая к интуиции там, где оказывался бессилен разум.

Старый Эйврил слушал. Он сидел в своем старом кресле, сложив свои простодушные пальцы на черном жилете. Он казался таким добрым и мудрым, но невозможно было угадать, что именно скрывается за его спокойным взглядом. Люк подумал, что с таким бы в карты ни за что не сел. И начал по новой:

— Видите ли, сэр, обычно нам субчики эти все равно как родные, — и он выбросил вперед левую руку и сжал пальцы, словно поймав ими правый кулак. — Мы знаем их семьи, и хоть не питаем к ним особой любви, тем не менее они у нас в поле зрения. А Хэйвок — исключение. Нам ничего не известно о его жизни до того момента, как он схлопотал свой первый срок в одна тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Тогда ему было шестнадцать, по крайней мере он сам так сказал, вот и все, что за это время удалось из него вытянуть. Фамилия у него, разумеется, тоже вымышленная.[2]

— Да? — старик даже не удивился, а лишь заинтересовался.

— По-моему, она придуманная, — горячо продолжал Люк. — Слишком уж подходит. Мне кажется, он изобрел ее, и может быть, еще мальчишкой, чтобы звучало повнушительней. А мы, получается, признали его под этим прозвищем. Пришлось, во всяком случае, как Джек Хэйвок, он попал в тюрьму Борстол, и как Хэйвок внесен в соответствующую картотеку. Он заявил, что он — ниоткуда, и никто не приходил хлопотать за него. Для нас его жизнь началась именно тогда.

Эйврил хранил молчание, и инспектор уже взывал, умоляюще простирая к нему руки:

— Все, что я о нем знаю, известно мне только из документов. Ни в одном из отчетов за последние пять лет его имя не упоминается вовсе, потому что он все это время благополучно сидел, а до этого был неизвестно где, предположительно в армии. Я попробовал взглянуть на дело непредвзято, и выясняется, что он — поразительно! — судя по отчетным данным уже ухитрялся и прежде дважды исчезать точно так же, как теперь!

Каноник кивнул всклокоченной седой головой.

— Понятно, — согласился он с видимой неохотой. — Вам кажется, у него должны быть друзья среди таких людей, которые, — ну, так скажем, незнакомы с наручниками. Я вас понял.

— Но ведь это же очевидно, а?

Усталость не ослабила напора инспектора, фразы били из него фонтаном, живые и яркие, как кровь из артерии.

— А иначе где бы ему раздобыть костюм, в котором он был? Мистер Ливетт говорит, костюм сидел как по мерке сшитый, а в таких вещах он знает толк. Где же это Хэйвоку так быстро костюмчик справили? Кто же это так я него старается? Кто же это только и знал, что ждать его побега? — старший инспектор слушал сам себя, склонив голову набок. — Это чрезвычайно важно, потому что единственный человек, поддерживавший с ним связь во время его заключения — это некая старуха из Бетнал-Грин, хозяйка меблированных комнат, где он как-то останавливался. Она хорошо нам известна, и как только мы узнали о его побеге, тут же отправились к ней, но он там так и не появился, хотя все ее контакты отслеживаются и по сей день. Значит, не она. Но тогда кто же?

Он откинулся на спинку стула, заложив руки за голову.