Не помня себя от ярости, Крыжановский выхватывает пистолет и открывает стрельбу. Тщетно - ни одна из восьми пуль даже не задевает Лили. Страшно крича, он срывается с места, но сразу понимает, что уже не успеть… Стилет занесен для последнего удара, но что это, откуда не возьмись, появляется белая молния и, ударив в английскую шпионку, сбивает ее с ног. Верный Сахарок оказался эффективнее пуль. С визгом и рычанием белый кобель и рыжая сука скатываются по склону, а Ева, живая и невредимая, стоит на коленях, хватая ртом воздух - похоже, еще не скоро прижет в себя после схватки. Облегченно вздохнув, Герман идет к ней, но на пути вырастает Эрнст Шеффер.

- Предмет в обмен на женщину - таков, помнится, был уговор!

Герман без сожалений расстается с рюкзаком, но добраться до Евы не суждено - путь снова преграждают: гауптшарфюрер Сигрид Унгефух направил на Германа пистолет и тоненько хихикнул.

- Кажется, вы выпустили все пули, профессор? Заметьте, лавина так и не сошла, хотя все заходило ходуном. Дуракам везет.

- С дороги! - мрачно потребовал Крыжановский.

- Увы, ваша дорога кончается здесь. На этот счет мне даны совершенно определенные инструкции.

Удар был подлым! Уклониться не вышло - кулак Унгефуха впечатался ровно под ребра - профессор согнулся пополам и ничего не смог поделать, когда небо и земля, обнявшись, завертелись вокруг. Скатившись на дно пропасти, он упал в глубокий снег. Здесь тоже лежали убитые, в одном из них Герман тотчас признал своего калькуттского знакомца - мистера Голда, чьи широко распахнутые глаза смотрели издевательски приветливо.

Герман поднял голову и увидел на краю обрыва Унгефуха, который целился в него из пистолета.

- Что вы делаете! Вспомните, ведь я спас вам жизнь, когда отбросил гранату?! - крикнул профессор.

- Вы как-то позволили себе сомневаться, в моей нордической выдержке? Так вот, истинному арийцу чувство благодарности чуждо так же, как и гнев, - со смехом ответил эсесовец, продолжая целиться.

Рефлекторно Герман прикрылся телом Голда. Унгефуха это рассмешило еще больше, он направил ствол вверх и принялся палить в воздух. Горы ответили грозным эхом. Выпустив всю обойму, Унгефух крикнул:

- Быстрее, обрштурмфюрер, сейчас здесь будет лавина. Берите женщину, а русского, после того как станет не нужен, доктор Гильшер приказал устранить.

- Знаю! - едва слышно донесся сквозь приближающийся гул ответ Шеффера.

Лавина, накрывшая Германа, показалась ему точь-в-точь такого же цвета, как верный Сахарок, спасший милую Еву от рыжей суки.

ЧАСТЬ 3

Память крови

Глава 1

Явление Белокурой Бестии

24 июня 1939 года.

Тибет.

Как же замечательно, когда не нужно дышать! Уходит боль, уходит страх! Дух, более не скованный никчемной плотью, взмывает ввысь, прямо к свету! И парит в небесах, земным стихиям неподвластный. Внизу проплывают Гималаи - ослепительно белые, искрящиеся хребты и пики, но тут нечего задерживаться, надо лететь дальше - туда, где брошенная московская мансарда, где покрытые пылью корешки книг, и еще дальше - где среди питерских улочек прошло детство. Вот она, маленькая квартирка приходского священника: теперь там проживают сразу две семьи - множество совершенно незнакомых людей. И как только втиснулись? А вон и церквушка отцова прихода - теперь на ней ни крестов, ни колоколов, зато есть вывеска, на которой большими буквами написано: «СТОЛОВАЯ» и буквами поменьше: «Кировский райпотребсоюз».

Да, мало осталось от прошлого, невероятно мало: какие-то обрывки фраз и трогательных воспоминаний… Поди ж ты, первая детская мысль о боге в памяти всплыла! Откуда она пришла, эта пустяковина, ведь ни разу в жизни не вспоминалась?! Сколько ему было тогда? Года четыре, не больше. Однажды мать не дала отчего-то шоколадного зайца. Нельзя, говорит, боженька не велит кушать шоколад во время поста. Вот он и подумал: что же это за боженька такой несправедливый, если ребенку не дает есть зайца, зато взрослым вино пить - всегда пожалуйста, да сколько душа пожелает?! Когда он с обидой в голосе спросил об этом, как же они все смеялись над его первым в жизни размышлением на духовные темы! Но еще больше смеялись в другой раз, когда он, сидя на горшке, предался уже не возвышенным, а плотским размышлениям и глубокомысленно изрек: мама, почему, когда я начинаю думать о красивых девочках, моя писька делается такая большая-пребольшая, что в горшке не помещается?» Взрослые в это время играли в лото. Услыхав же вопрос…, в общем, игра в тот вечер больше не возобновлялась - говорили только о нем и о его словах.