Читаем Тени над Латорицей полностью

1. Старик Коповски опознал перстень. Видел его на руке отца Каталин. Перстень фамильный, унаследован по старшенству Эрнстом Шефером, а носил его зять — жандарм Карл Локкер.

?

1. Фраза жены Шефера Агнессы: «Ты этого не сделаешь, Эрнст! Ты пожалеешь меня и детей!» — до сих пор не расшифрована.

2. Агнесса Шефер отказывается от этих слов, создавая алиби мужу.

«МЕСТЬ»

Старик Тибор Коповски

—

1. У самого Коповски алиби нет.

+

1. Ненависть к семье Локкеров — Иллеш с годами притупилась, стала вялой. Больной старик думает о своем спокойствии.

2. Чересчур запоздалое проявление мести (мог бы и раньше).

?

1. Не хочет ли прикрыться Эрнстом Шефером?

На этом Коваль остановился и размашисто написал синим карандашом: «Коповски отпадает».

Дальше снова шли «Старые связи. Монах» — та самая версия, которая теперь больше всего интересовала его. Он чувствовал, что за появлением монаха в городке кроется нечто большее, чем посещение родных мест.

Дмитрий Иванович перенес в схему все, что написал на отдельном листке о монахе, и задумался. Время от времени он отрывался от своих размышлений и снова и снова просматривал схему с заголовком: «Старые связи. Монах».

Монах, монах, монах!.. Увидеть бы его, расспросить. И в самом-то деле, это не просто запутанное дело, а какой-то «Путь к Нириапусу».

Прежде всего следует найти ответы на вопросы, возникшие сегодня: кто такой «брат Симеон», что он делал в городке 26 июня, какие у него были взаимоотношения с семьей Иллеш? Как только найдут этого «брата», Семена Гострюка, он…

А пока что нельзя забывать и о других, не до конца проработанных версиях. Надо думать и над тем, например, можно ли верить Длинному и Клоуну. Какое странное стечение обстоятельств: нагрянули в чужой двор, чтобы войти в дом и ограбить человека, а там, оказывается, уже кто-то грабит. Даже убивает. Невероятно! Не исключено, что Бублейников в чем-то прав, сомневаясь в правдивости показаний Кравцова и Самсонова.

А что делать с господином наследником, с этим Шефером? Почему все-таки и он сам, и его жена скрывают свою ссору в ночь на шестнадцатое июля? Следует еще раз допросить их. Лучше поручить это Вегеру. Местные жители знают капитана давно и, возможно, будут с ним откровеннее.

А перстень? Что если Каталин прятала его где-то в шкафу и он выпал вместе с вышвырнутым бельем?

Может быть, убийца специально искал его? Вряд ли. Кто, кроме Эрнста, мог знать, что у Каталин есть этот перстень?

Коваль встал и, по своему обыкновению, зашагал по комнате, останавливаясь в задумчивости то возле кровати, то у двери, то возвращаясь обратно к столу и постукивая по нему пальцами.

Но вот он склонился над схемой и, стоя, дописал внизу: «ОТПАЛИ». 1. Версия «Убийца — Маркел Казанок». 2…»

Сделал неуверенный шаг от стола, потом снова углубился в схему и большими буквами написал: «Где же орудие убийства? Где нож?!» И, резко подчеркнув эти слова красным карандашом, пробормотал: «Черт побери!»

Еще немного потоптавшись возле стола, вспомнил о свидетеле рабочем, который, идя со второй смены мимо дома вдовы Иллеш, слышал, как кто-то во дворе позвал ее на немецкий лад: «Катарин!» Не ошибся ли этот рабочий? «Катарин» — «Каталин» — разница только в одном звуке. Во всяком случае, на этом пока ничего нельзя базировать. Но и забывать это тоже не следует.

И подполковник вписал в свою схему показания рабочего.

Закончив работу со схемой, Коваль почувствовал, что ему душно в номере даже у раскрытого настежь окна. Только сейчас заметил, что на улице поздний вечер и что на столе горит лампа, которую он машинально включил. Захотелось размяться, походить, подышать воздухом и поразмыслить над тем, что еще не оформилось в конкретную версию, но уже побуждало думать и сопоставлять.

Погасив лампу, закрыв комнату и отдав ключ дежурной, он вышел из гостиницы. С освещенной главной улицы городка подполковник свернул в тихий переулок. Сначала шагал быстро, потом побрел, бесцельно посматривая по сторонам.

Сейчас, в темноте, городок еще больше, чем днем, напоминал Меркуря-Чукулуй. Подумалось о такой приятной неожиданности, как встреча с Антоновым, возвращение в далекую молодость, вспомнилась и теплая апрельская ночь в горах, когда ловили диверсантов.

Коваль добрел до какого-то перекрестка и очутился у входа в парк. Он прошел в глубину аллеи и опустился на скамейку.

Через две скамьи от него сидели влюбленные.

— Ну, пусти, ну, не надо… — кокетливо произнесла девушка, высвобождаясь из объятий парня.