Читаем Тедди полностью

Главное – не трогать, Тедди, подумала я, понимая, как сложно будет все поправить, если я что-нибудь испорчу. Пока Серджо трудился над волосами, маникюрши с моего позволения превратили мои ногти в длинные акриловые коготки цвета опала, так что к концу процедур я едва сумела достать чековую книжку, чтобы заплатить. Я знала, что этот маникюр наверняка не понравится Дэвиду и тем более возмутил бы мою мать, если бы ей довелось его увидеть, но не смогла удержаться. Мои ногти выглядели прямо как в модных журналах. Переливались, словно жемчужины.

Когда я пришла за платьем в ателье Valentino, Ванесса удрученно продемонстрировала, что им удалось добавить пару сантиметров с обеих сторон бюста, но для этого пришлось использовать ткань со внутреннего шва, где пайеток не было, поэтому создавалось впечатление, что под каждой рукой на платье появились обычные заплатки.

– Ладно, – сказала я, – не буду поднимать руки.

У нас попросту не было времени придумать, как это исправить, хотя я с мучением смотрела на появившиеся разрывы в прекрасном блестящем узоре чешуйчатых завитков. Я слишком долго пробыла в салоне, и уже почти через час должен был приехать Дэвид, а мне еще нужно было вымыться, накраситься и одеться. Определенное время уйдет на подбор нижнего белья. Еще у меня не было подходящих туфель, но купить новые я бы не успела, поэтому в ход должны были пойти мои свадебные.

Теперь платье казалось подпорченным, слегка увядшим, но я старалась лишний раз об этом не думать. Не думать о том, что оно напоминает мне радужную форель, которую дядя Хэл разводил в пруду на ранчо в Техас-Хилле, и то, как, когда он ее вылавливал, рыба билась о пирс с торчащим изо рта рыболовным крючком, как чудесные, поблескивающие розовым чешуйки на боках и жемчужные на брюшке сминались и ломались, пока рыбина наконец не замирала.

До дома я добралась на такси, нести чехол с платьем пешком было бы неудобно, наполнила ванну, поплескалась в ней минут пять, потом обтерлась насухо и кое-как затянула на себе корсет, достаточно узкий для того, чтобы на него налезло мое перешитое платье. Когда я стояла совсем неподвижно, никаких бугорков и складок не появлялось. Расшитая бисером ткань была плотной и тяжелой. Возможно, так я буду тверже стоять на ногах на вечеринке, подумала я, – из-за ткани и корсета двигаться быстро не получалось. Я словно облачилась в доспехи. Буду придавлена к земле – вполне безопасно. Но, главное, я сияла – я была прекрасна.

Когда мне было тринадцать, Сестрица приехала в свой обычный недельный тур по Далласу, принеслась, подобно летнему торнадо, выбивающему стекла в домах, разбрасывающему по земле бумажки и выкорчевывающему деревья.

Конечно, я преувеличиваю, но порой это ощущалось именно так.

Несмотря на жару, она любила приезжать именно летом; говорила, что ей это на пользу: «Напоминает о том, почему я больше здесь не живу». В тот раз она прибыла в июле, через пару дней после моего дня рождения, так что это было десятое или одиннадцатое число. Помню, как положила трубку и радостно помчалась к маме с папой, чтобы рассказать, что Сестрица звонила из Калифорнии и уже едет к нам.

– Сесилия в своем стиле, – улыбнулся папа, – увидим, что она достанет из шляпы в этот раз, – и мама смерила его взглядом, который я не смогла понять. Помню, что была сбита с толку, ведь Сестрица нечасто носила шляпы – она как-то сказала мне, что считает их занудными. К тому же ей было бы сложно не ронять их на пол, ведь она всегда хохотала, запрокидывая голову. До сих пор, когда я думаю о Сестрице, представляю ее смеющийся рот – идеально нанесенную красную помаду и ярко-белые зубы. Она любила посмеяться. Мама смеялась редко и носила лишь самые бледные цвета помад – она отвергала любые оттенки красного и запрещала носить их мне. Конечно, вслед за модными течениями это изменилось, но пока я не повзрослела и не уехала из семейного дома, румяна и помада были под запретом.

Вскоре Сестрица обосновалась в гостевой комнате на третьем этаже, хотя в то лето было так жарко, особенно в душной маленькой гостевой, даже при открытых вентиляционных окнах на чердаке, что почти каждую ночь мы спали на веранде второго этажа с приоткрытыми окнами, впускающими прохладный воздух с улицы. Целыми днями стрекотали цикады, ночью заводили песню сверчки и кузнечики, среди деревьев мерцали светлячки, а иногда к нам на задний двор наведывались жабы, выросшие из головастиков в ручье ниже по улице, и квакали в траве под шелест работающих в ночи поливалок. В дни, когда из-за жары не удавалось заснуть даже на веранде, мы с Сестрицей выбегали во двор под поливалки – намочить себе ночнушки и волосы, чтобы хоть немного охладиться под вентиляторами и наконец вырубиться. Речь тети была именно такой – к каждому понятию она подбирала более непринужденное, забавное слово, например, «вырубиться» для сна или «прикид» для одежды.