Читаем Тедди полностью

Вообще говоря, мне нравилось, как это смотрится – во что-нибудь подобное облачилась бы Мэрилин или, скажем, Джейн Мэнсфилд, – но я понимала, что этот фасон нужно носить по-другому. Зато вырез был довольно неглубоким и обрамлен обшитым бусинами воротником, а завитки из пластиковых пайеток и стекляруса скрывали места, где ткань натягивалась по швам. Платье было прекрасным, хоть и не таким удобным, как красное. Пайетки, серебряные, бледно-золотые, перламутровые, переливались подобно чешуе. Они напомнили мне бриллианты на колье дамы с портрета. Если надену пояс-корсет и втяну живот, буду выглядеть достойно.

Однако платье сильно сдавливало мне грудь, превращая ее в нечто бесформенное, и когда Ванесса заглянула в примерочную, хмыкая и угукая над тем, как сидит на мне платье (было видно, как она раздумывает, а потом решает промолчать о том, что оно должно сидеть совсем по-другому), я спросила, нельзя ли хотя бы расшить его в бюсте. Времени мало, возразила она, но мы договорились о том, что, если я загляну через несколько часов, они успеют добавить пару сантиметров по бокам, в подмышках.

Я выписала Ванессе чек – дороговато, но повод был важный, а сроки короткие, к тому же у нас оставались деньги, подаренные дядей Хэлом. На что еще их тратить, если не на нашу новую жизнь? И разве необходимость впечатлить начальника Дэвида не считается ее частью?

Сначала я беспокоилась по поводу платья – швея, которую позвали за советом, не была уверена в том, что удастся достаточно его расшить, – но, заплатив, почувствовала себя лучше. Мне всегда нравилось выписывать чеки; я даже заказала чековую книжку специально для себя, так что на каждом чеке красовалось мое полное имя. Дэвида раздражало, что я не поменяла фамилию в монограмме после свадьбы, но все случилось так быстро, что на это попросту не было времени. Монограмма была подарком от матери: после первого выхода в свет она отвезла меня в канцелярский магазин, чтобы разработать дизайн. Каждой женщине полагалось иметь монограмму; ее можно было проставлять на документах, конвертах, визитных карточках, чтобы вся корреспонденция выглядела единообразно. Это была одна из тех вещей, которые есть у всех, вроде браслета с шармами или фамильной гравировки на столовом серебре. Так люди узнавали, кто ты.

Мои чеки были пыльного темного цвета, который назывался «нильский синий», с серебряным курсивным тиснением: Тедди Хантли Карлайл. На Рождество, когда мы вернемся в Даллас, я собиралась сходить в канцелярский и попросить добавить «Шепард» в конце, чтобы успокоить Дэвида. Я обожала эти чеки; мне нравилось расплачиваться ими. Я расписывалась на них серебряной автоматической ручкой Montblanc и заказывала для нее чернила одной французской компании в цветах «черная жемчужина» и «бирманский янтарь».

Я доверила Ванессе со швеей расшить мое новое платье, а сама вернулась на виа Кондотти, где нашла салон с панорамными окнами и большими фотографиями моделей на стенах, весь заставленный горшками с папоротниками, и сумела уговорить старшего стилиста Серджо обновить мне цвет без записи. Я блондинка от природы, но блондинок от природы не бывает, а по фотографиям на стенах я поняла, что Серджо работал с волосами нескольких итальянских киноактрис, включая саму Вирну Лизи, и, значит, можно быть уверенной, что я получу безупречные серебристые пряди, не рискуя уйти в медный желтый. Я крашусь со старшей школы; с возрастом волосы стали темнеть, и мама отвела меня к своей колористке, прихватив с собой прядь моих волос с младенческого возраста, которую «сохранила как раз для такого случая», и показала ей чудесные золотистые кудряшки – в них предстояло вновь превратить мои волосы. А еще велела никому не говорить о том, что мой цвет ненатуральный, отметив, впрочем, что ни один воспитанный человек все равно не задаст такого вопроса.

Я переживала за вечерний прием и за платье, прекрасное, но с изъянами, однако всегда замечала, что поход в салон красоты поднимает мне настроение вопреки любым обстоятельствам. Все благодаря возможности стать новой, лучшей версией себя. После одного-двух часов ожидания на высоком стуле волосы неожиданно становятся светлее, ногти начинают блестеть – и ты становишься той, кем хотела быть, когда открыла глаза утром. Еще мне нравился шум фенов и то, как он заглушает щебет других посетительниц.

После того как Серджо осветлил мне волосы перекисью и немного подержал состав, его помощница дважды намылила их шампунем с запахом нарезанной груши, чтобы хорошенько промыть. Им это всегда давалось гораздо лучше, чем мне. Потом помощница разобрала мои волосы на пряди и ополоснула водой, а Серджо лично подрезал секущиеся кончики, и они стали ровными и аккуратными. Точность, собранность; я завидовала их умению все делать правильно. Девушки высушили мне волосы и побрызгали специальным средством, уложив в пышную мягкую прическу, которая пришлась бы по вкусу великой Брижит.