Читаем Татуировка полностью

Телефонов не было, да и туристов, если можно так сказать, немногим больше. Действовали все по одной схеме: приходят в турагентство, спрашивают, можно ли, в ответ слышат: да-да, можно, — но чаще всего это ничем не кончается: что ж, хорошо, но как, куда, каким образом? С чем в гости? С консервированными огурчиками? В Париж?! Зайдут поглядеть «что дают» (все интересовались: ты сам-то уже там побывал?), напустят на себя вид знатока, глянут презрительно и уйдут с пустыми руками. Продавщица даже не вставала. Привыкла. Секс-шопы разорялись молниеносно.

В общем, ко мне посетители ходили, пускай без толку, а у Лысого их было кот наплакал, зато все деловые. Приходили лысые, быстро что-то обтяпывали и уходили, захватив его с собой, а чуть погодя являлись очередные безволосые и спрашивали Лысого. Я отвечал, что он только что вышел с какими-то двумя. «С такими, лысыми?» — уточняли они. Я подтверждал, они соображали, с кем именно. Были у них свои приметы. Телефонов не было.

С Лысым у нас был уговор: если вдруг кто-то к нему, а его нет, то я клиенту все расскажу и покажу, — и уговор обоюдный, только другой стороне, то есть мне, без надобности, поскольку я всегда был на месте, а вот Лысый часто отсутствовал. Не было у меня деловой жилки, и в тогдашнем дарвиновском водоеме раннего капитализма мою персону помалу заглатывала более крупная безволосая рыба.

Лысый, впрочем, через пару месяцев после нас обанкротился — без нашей доли ему не хватало на аренду, и подменять его было некому, и подправлять на затылке и на макушке тупой бритвой над грязной раковиной тоже.

Но до того как мы синхронно свернули бизнес, одностороннее джентльменское соглашение строго соблюдалось, и я даже отксерокопировал их ценник, чтобы не бегать от стола к столу, хотя, честно говоря, много бегать не приходилось. А ксерокс тогда уже был — у кого-то этажом выше. Страница засовывалась снизу — надо было следить, чтобы ровно шла, — а наверху перемещалась такая большая крышка. Множительный аппарат для самиздата.

Происходило это в самом-самом начале. Когда система рухнула, мне еще не исполнилось двадцати. То есть рассчитывать было не на что. В полные двадцать становись хоть председателем совета директоров, хоть замминистра. Иначе — сидеть тебе с Лысым в съемной конторе.

Время я делил на две части: половину отводил на ответы пенсионерам («В Париж уже можно»), половину — на обслуживание непокорной растительности на черепе Лысого. Больше о времени мне сказать нечего. Но было еще межвременье, обычно растягивавшееся на долгие часы. Ни Лысого, ни пенсионеров; я погружался в межвременье и в основном читал классиков. Достоевского на этих дежурствах прочитал всего. Не пошло впрок.

Кроме чтения классиков у меня было еще одно занятие: я ждал. Этим, впрочем, занималась вся страна. Жили словно бы вполсилы, спустя рукава — чего-то ждали, но, если разобраться, чего? Ясно было: все у нас временное, промежуточное, но во что-то должно превратиться, что-то из этого должно вылупиться. То ли вернутся русские танки, то ли, наоборот, мы построим вторую Японию — это пока еще неизвестно, зато известно другое: пока все смётано на живую нитку и так ли, сяк ли скоро развалится. В общем, ждали, уклонялись от жизни в твердой надежде, что жизнь впереди. Надо как-то перекантоваться в этом предбаннике с Лысым, пока не впустят в парадную залу.

В том, что касалось жизни, макроэкономики, поездок за границу и татуировки, в целом ожидания оправдались. Ну а литература? Что с литературой? Я в ту пору думал, что нужно читать классиков и каким-то образом выбираться из туннеля переходного времени, прорубиться через Урал из Азии в Европу, додержаться до момента, когда и у нас будут красивые шмотки, красиво внутри и красиво снаружи, когда и у нас будет Париж с круассанами, вином и сыром с плесенью — вот тогда сиди себе в мансарде с видом на Сену (которая в межвременье станет вытекать из Вислы) и ваяй роман за романом.