Мачей Милковский

Татуировка

Рассказ

У нас тогда даже своего офиса не было. Снимали маленькое помещение почти в центре, на первом этаже, на пару с салоном тату. Вообще-то, называлось заведение просто «Татуировка» — все эти салоны, студии, галереи появились только спустя несколько лет. А мы себя именовали «Бюро путешествий». Времена были пионерские, и мы, как всякие пионеры, были наивны, прямолинейны и немного ребячливы. Делали вид, будто руки у нашего брата дрожат от энтузиазма, хотя у большинства тряслись исключительно от старого доброго страха.

«Татуировкой» управлял Лысый — глядя на него, никто бы не подумал, что это остроумная кличка: Лысый и вправду был лыс и безволосье свое регулярно поддерживал с помощью одноразовой бритвы. Часто он брился на моих глазах — я имею в виду: брил голову; бороду Лысый не брил никогда, не знаю, может, она у него тогда еще не росла. В подсобке у нас был умывальник, но единственное зеркало висело в главном помещении, причем ближе к моему столу, так что Лысому за время бритья доводилось здорово набегаться. Там он намыливал и смывал, здесь брил, изворачиваясь невероятным образом, чтобы увидеть в зеркале собственный затылок — Лысый никак не желал смириться с тем, что при наличии только одного зеркала это в принципе невозможно. Был у него, правда, еще один метод: он ощупывал голову против роста волос, — и тем не менее под конец все равно просил меня кое-где подправить. Я загонял его в подсобку и подправлял над умывальником. Теперь-то я думаю, что он специально брил башку в конторе, потому что дома подправлять было, видимо, некому.

Надо сказать, Лысый с этим своим прозвищем был довольно-таки подозрителен. Самое интересное, что практически все приходившие к нему так называемые коллеги были безволосы, однако называть вещь своим именем явно дозволялось только ему. Вероятно, в глазах своих дружков он был не просто лыс, а лыс начальственно или первозданно. Их лысость была вторична, его — самобытна и неподдельна, хотя сотворялась над облупленной раковиной в неприглядной каптерке при участии моей — неумелой — руки.

Делал ли он тогда кому-нибудь татуировки, не помню. У самого — как и у остальных — татуировки, конечно, были; иногда он что-то рисовал (набрасывал какой-нибудь «узорчик» — слово «проект» еще не было в ходу). Но делал ли? Может, не в офисе, может быть, здесь он только принимал заказы, а накалывал где-то в другом месте. Хотя в подсобке лежал кое-какой инструмент для художественных пыток. Значит, все-таки делал? Ничего я уже теперь не помню. Вероятно, это было просто-напросто отмывание грязных денег. Сейчас бы наверняка так сказали, но тогда? Деньги в то время, пожалуй, уже были — хотя еще старые, с коперниками и шопенами, — ну а как насчет грязных? Не знаю.

Русские танки в ту пору еще стояли. А даже если уже не стояли, то убрались совсем недавно и в любой момент могли вернуться. Такой у нас был свободный рынок — под сенью русских танков. Все с облегчением вздохнули только, когда президентом стал тот, что еще не так давно в красном свитере… А полегчало потому, что когда президентом стал именно он, а танки не вернулись, появилась робкая надежда, что теперь, возможно, уже и не вернутся.

Но произошло это лишь спустя несколько лет, когда нашего «Бюро путешествий» давно уже не было в помине. Продержались мы каких-нибудь полгода. Потом рухнуло головное отделение в столице — ну и наш филиал, соответственно, тоже. Не знаю, сколько я за эти полгода продал турпутевок. Пять? Семь? Народу приходило много, но все только чтобы спросить: неужели и впрямь можно в этот самый Париж вот так взять и поехать? Да, можно было. Правда, на автобусе. Тогда всюду ездили автобусами. Париж, Вена, Италия, Англия, Греция, Испания. Сутки, двое суток, трое. Без кондиционера, без туалета, с копченой колбасой и консервированными огурцами в багажном отделении. Были еще такие супы в коробочке: упаковку надлежало встряхнуть, и суп каким-то таинственным образом разогревался. Не знаю, как это получалось. Вообще, не знаю, как все получалось — что супчик, что эти турпоездки. Лично я никогда не встряхивал и ни в какие автобусные экскурсии не ездил.

Автобус отправлялся из столицы, и до нас ему было несколько часов пути. Выезжали всегда на ночь глядя, чтобы не терять день — завтрашний или послезавтрашний, который можно провести в Париже, — поэтому в наш город автобус обычно прибывал в сладкий предрассветный час типа четыре — полпятого. Теперь, вероятно, наши немногочисленные клиенты названивали бы мне по ночам, но тогда никто не звонил, поскольку еще не было телефонов — то есть телефоны были, но только дома, а не в кармане, что, согласитесь, не одно и то же.