Читаем Тарси полностью

– Прочь! Пошли прочь! – заорал что есть мочи Олаф, грозя кулаками небу, полному птиц.

Его товарищи переглянулись. Рагмар пробубнил себе под нос орочье заклятье от рассерженных духов. Так, на всякий случай. Мало ли кто обидится за угрозы смертного? Духи – они такие. И все же…Ему было жаль, очень жаль Олафа. Если бы становище его племени уничтожили, он бы тоже горевал. А потом пеплом вымазал лицо и отправился бы искать убийц, не умываясь, пока не разрежет на куски последнего.

Конхобар молча взирал на Олафа. Знакомый ему по множеству битв, человек, которого он мог бы назвать другом, страдал. Но герою Альбы неведомы были душевная боль и печаль. Он сражался, чтобы покрыть себя и род славой и умереть однажды. Зачем еще жить воину?

Ричард же…Магус просто держал руку на плече друга, не отпуская. Везучий вновь оказался единственным выжившим. Вновь…Только разве это везучесть? Потому наемники дали ему такое прозвище, с двойным дном: олафово везение пахло смертью и отдавалось болью в сердце.

Молчальник склонил голову. Ладонь его закрыла веки погибшему. И никто, никто на целом свете не видел в то мгновение глаз самого отшельника. А они могли, о, они могли бы многое рассказать о душе этого человека! Но – молчали…

До самых глубоких сумерек, когда даже звезды, казалось, боялись ночной тьмы, копали могилы. Все, даже Молчальник. И хоть в облике его, даже походке, было что-то аристократически-пренебрежительное, он ни единым словом не противился "черной" работе. И если ворона садилась поблизости от Везучего, он делал все, чтобы ее прибить. Его глаза в те мгновения видели все: они словно горели внутренним пламенем, не красным, радостным, но бордовым, злобным и диким. И от этого становилось страшно даже Ричарду, связанному с иными, куда более ужасными мирами и делами.

Наконец, в волчий час, когда тело отказывается двигаться, и кажется, что глаза вынули, разрезали на дольки и, перемешав, вернули на место, последний тело последнего жителя деревни было предано земле.

– Глоркастерцы. Чертовы глоркастерцы, – не сказал даже, выплюнул Олаф.

Молчальник не мог ни подтвердить это, ни опровергнуть: он пришел в деревню, лишь завидев столб черного дыма над нею. Убийц к тому времени и след простыл. Но Везучий был полностью уверен, что это дело рук глоркастерцев.

– Надо торопиться, – сквозь зубы процедил Олаф.

Силы оставили его, даже говорить было трудно, но ярость еще давала возможность двигаться. И если все остальные в отряде – кроме Конхобара, казавшегося неутомимым – не могли рта раскрыть от усталости, то Везучий боролся со сном. А точнее, ярость помогала ему в этом деле.

– Надо торопиться. Отвезем чертовы доспехи и все. Баста.

Во тьме ночи пылали его глаза, пылали бордовым пламенем гнева и смерти. Даже Рагмара передернуло: он боялся, что злые духи вселились в Олафа. На всякий случай орк произнес молитву, призывающую духов-хранителей на помощь больному. Пусть они придут, пусть! Хоть бы пришли!.. Духи ненависти присосались к душе вождя: надо отогнать любой ценой! Надо!..

Сон сморил их прямо там. Всех, кроме Олафа. Он все продолжал бубнить себе под нос и затравленным волком озираться по сторонам, вглядываясь в тени-руины.

Солнечные лучи долго не могли пробудить небольшой отряд. Только Молчальник проснулся раньше всех, выдернутый из сна вороном, прохаживавшимся по его телу. Первое, что увидел отшельник – черную, повернутую набок голову с гигантским клювом, нацеленным на Молчальника. Руки сами собой заработали, отгоняя птицу.

Отшельник посмотрел по сторонам заспанными глазами. Вповалку, вокруг небольшого холмика или, даже, крупной кочки, спали наемники. Бывший подмастерье кузнеца даже во сне хранил на устах выражение ненависти, а на лице его застыла маска скорби и боли. Он спал точно так же, как люди в гробах лежат: со скрещенными руками. Конхобар храпел во всю мощь богатырских легких, широко раскинув ноги и руки. Ладонь левой руки его как раз задела подбородок Рагмара. Орк во сне поминутно отмахивался от этакой ручищи (Молчальник готов был поспорить с самим собою, что зеленокожему сейчас снятся огромные черные мухи). А Ричард спал, свернувшись калачиком, постоянно переворачиваясь с боку на бок и бормоча что-то.

Молчальник поднялся на ноги. Где-то там, за холмами, вставало солнце. Лучи его окрасили багрянцем вершины, отчего изумруд теперь спорил с розой. Где-то неподалеку запели птицы, приветствовавшие утро. Они радовались тому, что жизнь продолжается. Отшельник же понурил голову. Каждое утро он чувствовал себя хуже, чем предыдущим вечером. Ему казалось, что сон, наоборот, выпивает жизнь. А еще…