С начальниками ГАИ, ОБХСС комиссия покончила за три-четыре минуты, зато Голубеву пришлось прослушать десятиминутную обстоятельную беседу о пробелах университетского образования в части использования мягких протирок. Возвращая пистолет начальнику следственного отделения, инспектор убежденно сказал:

— Чистка и смазка оружия — не второстепенное дело. Если хотите — это для всех нас главное… Вы, кстати, скажите Роговой, она ведь у вас в отделении, — выговаривал инспектор, — нехорошо нарушать положенную форму одежды, я имею в виду чулки… Все-таки капрон не положен!

— Я, конечно, ей скажу, — серьезно пообещал Голубев, пряча пистолет. — Я как-то не замечал раньше, свыкся с нарушением, а теперь я буду смотреть…

Он подмигнул Ратанову и пошел к выходу.

Ратанов спешил поскорее покончить с проверкой, чтобы вернуться к делам.

Он вынул свой новенький ПМ-1235, бережно провел по нему белым лоскутом и положил на стол. Черная полированная грань сверкнула матовым вороненым отливом. Ружейный мастер вытащил ударно-спусковой механизм.

— Меня сегодня до обеда не будет, — говорил пока Шальнов, — останешься один. Если что, товарищ Веретенников здесь будет, поможет…

Веретенников кивнул головой. Ружейный мастер все еще возился с курком. Ратанов взял из пепельницы кусочек бумаги, оттер лишнюю смазку.

— А теперь?

…Когда Егоров вошел к Ратанову, он застал его сидящим за пустым столом. Ратанов смотрел в окно. Егоров привык его видеть за бумагами или с людьми, подвижным, разговорчивым или молчаливым, бесстрастным, радостным или озабоченным, но всегда чем-то занятым.

— Что? — спросил Егоров.

— То же самое… неисправности… Что-то с целиком, что ли! Я даже не понял…

Минут через пятнадцать весь горотдел знал, что у Ратанова, Егорова и Баркова отобрали личное оружие.

— Надо уходить, — сказал полушутя-полусерьезно Рогов. — У Нины в Костромской области брат служит… Вакансии там есть, работать можно…

— Спеши, милый, — сказал Тамулис, — напиши нам оттуда, как с вакансиями? Потом Лоева заберешь, меня. Мы все уедем. А Егоров, Барков пусть сами выкручиваются… Что нам этот город? Много ли здесь нашего пота? Если б Андрюха был жив, он тоже бы с нами уехал…

— А что ты предлагаешь? — разозлился Рогов. — Чтобы Веретенников получал благодарности за раскрываемость? Пусть он с Шальновым вместо нас поработает!

— Испугал! Да он рад-радешенек от нас избавиться! Ему сто раз спокойнее без нас!

— А ты что предлагаешь?

— Ты представляешь, что будет, если мы докажем Волчаре и его  к о р е ш к у  убийство Андрея! Мы-то верим, что это они! Представляешь, что будет! Веретенников уходит из управления, Шальнова заменяют! Все преступления раскрыты!.

— Помяните меня, — сказал Рогов, — Тамулис еще будет нашим начальником… Шуток он не понимает и спустит с нас последнюю шкуру! Вот увидите!

— Ты уже говорил это про Баркова!

— Так давай же действовать! Что ж ты стоишь!

…За окном так же монотонно сыпал холодный мелкий дождь. У проходной гаража лежала перевернутая жестяная банка из-под автола, и, барабаня по ней, дождь наигрывал свои самые унылые и безрадостные мелодии.

— Я тоже не паникер, — говорил Егоров, — но больше ждать сложа руки нельзя!

— Должен же Артемьев получить наше письмо, — ответил Ратанов.

Зазвонил телефон.

— Черти! — услышал Ратанов веселый голос Карамышева. — Что же вы приуныли, черти! Сабо опознал фоторобот! Представляете, какая цепь: «робот» совершает две квартирные кражи, до этого приводит к Волчаре Урина, покупает у спекулянтки рубашку и появляется ночью на пути Сабо! Что же вы после этого унываете, черти! Мильтоны несчастные!

6

В передней Герман нашел письмо от матери. Хозяйка положила его, как обычно, на самое видное место — у зеркала. Не снимая плаща, он прошел с письмом в комнату и, стоя у стола, разорвал конверт. Мать писала ему регулярно, через два-три дня, уже в течение пяти лет, потому что теперь она была на пенсии и потому что, кроме Германа, у нее никого не было.

И получая ее письма, он каждый раз вспоминал большую коммунальную квартиру в Ленинграде с кафельной печкой, а потом с четырьмя газовыми плитками по четыре камфорки, и старые половики на перилах лестничной площадки, и черное потрепанное кожаное кресло, и свой письменный стол, залитый фиолетовыми чернилами.

Когда мать и сын живут вдвоем, то семьи как-то не получается. Вечерами он убегал к ребятам в коридор. Как это всегда бывает в больших домах, коридор был их театром, парком, спортивной ареной. Потом, когда он стал старше, он уходил на Невский, к Женьке, на стадион, в читалку — куда угодно. Он не умел оставаться вдвоем с матерью, когда за окном темнело и в квартире становилось тихо. Он уходил, а она безропотно оставалась одна.

Теперь, в письмах, она писала ему многое из того, что хотела сказать тогда, но чаще просто просила беречь здоровье, не курить, есть каждый день первое. Иногда она присылала ему вырезки из газет с казавшимися ей остроумными и поучительными фельетонами или советами врачей. Советы он складывал на этажерку, не читая и благодаря за них.