Читаем Такая работа полностью

Поступок работников розыска вызвал у него смешанное чувство возмущения и жалости: «шустрые ребята», как он называл оперативников, переусердствовали не по разуму; конечно, карьеру они на этом сделать не хотели, просто Варнавин им мешал, доставлял много хлопот. Они хотели сделать лучше, а в результате грубо попрали закон.

Допрос Ратанова Розянчиков взял на себя. Он листал лежавшее перед ним уже довольно пухлое дело, поминутно поглядывая на часы: Ратанов должен был вот-вот появиться. Потом позвонил Скурякову: «Войдете минут через десять после начала допроса: вы его все-таки знаете лично…»

В это время Ратанов вырвался, наконец, из узких прокуренных коридоров. Во дворе горотдела автоинспекторы осматривали машины, Тамулис о чем-то шептался со своими комсомольцами у забора, милиционеры мотовзвода, или, как их называли «точильщики», заполняли двор гулом и тарахтением моторов.

До прокуратуры было всего несколько минут ходу. Областная прокуратура и суд занимали массивное здание бывшего губернского дворянского собрания.

У кабинета областного прокурора, который предоставлен был в распоряжение Розянчикова, за двумя маленькими столами, друг против друга, сидели две машинистки. Они быстро стучали по клавишам, но одна из них строчила длинными равномерными очередями, как автомат, а вторая стреляла быстрыми короткими залпами, и это было похоже на перестрелку в цепи, когда на одиночные выстрелы неприятеля отделение отвечает винтовочными залпами.

Увидев Ратанова, секретарь, полная, черноволосая женщина, поправив привычным жестом прическу, пошла в кабинет. Ратанов подошел к стенгазете. Карикатура изображала женщину в прокурорской форме, несомненно, Щербакову, сидевшую по-кавалерийски на громадной, втрое больше ее, папиросе. Заметка о вреде курения была подписана Скуряковым.

Секретарша вышла, открыв перед ним дверь.

«Папиросный дым, — вспомнил Ратанов слова заметки, проходя в кабинет, — особенно опасен нам, тем, кто не курит. Пора бы подумать об этом комсомолке Щербаковой!»

Розянчикову показалось, что Ратанов, входя, иронически улыбнулся.

Если в течение нескольких лет тебе приходится ежедневно, ежечасно встречаться с незнакомыми людьми и расспрашивать об интересующих тебя вещах и если успех работы зависит подчас только от твоих расспросов, то в короткое мгновение, перед тем как задать первый вопрос, ты стараешься быстро прикинуть: кто перед тобой? Можно ли, экономя время, начать с главного или только с пустяка? Быть ли корректно официальным или держаться просто, не принуждая себя? Как отнесутся к твоему первому вопросу? Как ты произнесешь: правильное — «фамилия» или местное искаженное, но уже привычное «фамиль»? Все это нужно решить почти мгновенно, сразу, только взглянув на незнакомое лицо, только оценив фигуру и плечи, зацепив краем глаза руки, платок или кепку.

И сначала ты всегда ошибаешься. Ты намеренно говоришь «фамиль», и тебя поправляют. Ты строг и официален, и человек обращается уже не к тебе, а к твоему коллеге, который вынул папиросу, предложил закурить и дал мальчишке поиграть с зажигалкой.

Но потом ты понемногу начинаешь разбираться в людях, находишь ключ к пониманию характеров в лицах или в окружающей обстановке. Реагируешь и на сломанную оправу очков, и на виднеющийся из кармана автоматический карандаш, и на прическу.

Розянчиков обратил внимание на незагорелое, узкое лицо Ратанова, на отсутствие университетского значка на потертом коричневом пиджаке, на спутанную прическу. Ратанов, в свою очередь, оценил классическую позу ожидания, принятую Розянчиковым, облатку аспирина и последний номер журнала «Государство и право» на столе, новенький блокнот-алфавит, вложенный в уголовное дело. Лицо Розянчикова сразу показалось ему знакомым.

Ратанов произвел на Розянчикова впечатление человека, измученного каждодневными мелочами провинциального уголовного розыска, скрупулезным исполнением указаний всех-всех инстанций, не хватающего с неба звезд, нечестолюбивого, наивного и честного. Свой университетский значок Ратанов, видимо, перевесил на форменный китель, пылившийся в шкафу в ожидании строевого смотра. В это дело с Джалиловым попал он, безусловно, случайно и сейчас жалеет обо всем и нервничает.

И в чем-то Розянчиков был прав.

Ратанов увидел перед собой преуспевшего молодого человека, юриста с теоретическим уклоном, возможно — аспиранта. Переубедить такого было трудно. Из дела он, конечно, умел делать «конфетку» и, наверное, лечился в Москве в платной поликлинике от ревматизма или хронического ревмокардита.

И в чем-то Ратанов тоже был прав.

— Садитесь, пожалуйста, — громко и немного в нос произнес Розянчиков, — устраивайтесь поудобнее.

Ратанов сел за приставной столик.

— Что же это вы такое натворили, Игорь Владимирович, друг вы мой? — Розянчиков двинулся в обход большого стола по кабинету, не глядя на Ратанова. — Я знакомился с вашим личным делом. У вас чудесные характеристики… Кто в ваше время вел уголовный процесс в университете?