— Знаешь, дорогой, — обратился к нему Егоров, — послушай меня внимательно. Не решай сразу! Подумай: хватит ли у тебя духу, чтобы, несмотря ни на что, любить эту работу? Тяжело работать, когда работа разонравилась, но кое-где это все-таки можно. А у нас без любви работать нельзя ни дня: преступления нехотя не раскроешь. Это все равно что воевать, не зная за что… И я скажу тебе по секрету — не все из нас пошли бы сюда снова, если бы пришлось начинать жизнь сызнова. А что значит каждый раз сомневаться в себе, когда преступление не раскрывается! Ты же места себе не будешь находить! Вот я — седой! Вся моя жизнь прошла в розыске, а сколько раз я и сейчас мучаюсь, думаю о себе — неспособен, не могу… Ты, кстати, женат? Родители есть?

Теперь парень не сомневался в том, что его не возьмут.

— Не женат. А из родителей — мать только. Отец погиб. В Парюжском районе… Может, вы знаете, там они похоронены в сквере, у исполкома. — Голос его зазвучал тихо и выражение лица изменилось.

«Нет, он ничего», — подумал Ратанов.

— Он был начальником райотдела. Лоев.

— Ты — сын Ивана Егоровича? — удивленно поднялся Егоров. — Как тебя зовут?

— Валерий.

— Правильно. Валерка.

Появился Гуреев, нетерпеливо затоптался у дверей.

— Хорошо, Валерий, — кивнул Ратанов, — мы еще посоветуемся, но, по всей вероятности, будем работать вместе.

Парень густо покраснел.

— Я беседую с соседями Джалилова, Игорь Владимирович, — сказал Гуреев. — Вы не хотите с ними еще поговорить?

— Пусть заходят.

А день все тянулся и тянулся, нескончаемо долгий, нерадостный, беспросветный. И казалось, прошло не менее ста таких же длинных серых дней, пока наконец Карамышев, Альгин, Шальнов и Сабо не выехали на «победе» к монастырю. На второй машине за ними уехали еще несколько человек, в том числе Джалилов с оперативниками.

Ратанов и все, кто еще остался в его отделении, ждали их возвращения в кабинете Ратанова. Разговаривать не хотелось. Ратанов включил радио, слушали последние известия… На юге страны снимали урожай. В Сибири заканчивали перемычку великой реки. Тяжеловес Леонид Жаботинский установил новый рекорд по сумме многоборья.

Около двенадцати часов в коридоре раздался топот ног. Гуреев выключил радио. Не менее десяти человек быстро шли по коридору к кабинету Ратанова. В кабинете все встали, даже те, кто успел задремать. Открылась дверь.

— Ну? — вырвалось у Ратанова, но он уже видел унылое, сразу обвисшее лицо Веретенникова.

И тут Ратанов почувствовал, словно что-то оборвалось в слаженной большой машине, не останавливавшейся ни на минуту все эти дни: словно лопнул какой-то привод, приводивший в движение механизмы.

Все еще что-то говорили, двигались, садились и вставали. Звонил подполковник Макеев. Барков отвез Джалилова на машине домой. Прощались оперативники.

Андрея уже ничто не могло оживить.

Это понимал каждый.

Это был конец.

Потом они остались впятером: Альгин, Веретенников, Шальнов, Карамышев и Ратанов.

— Жаль, что мне на сессию уезжать, — сказал Шальнов, — я бы все-таки занялся Джалиловым.

— Обвел он нас вокруг пальца, а теперь смеется над нами, — поддержал Шальнова Веретенников.

— Что это за несерьезные разговоры, — вспыхнул вдруг Альгин, на скулах у него заиграли желваки. Он встал с дивана, пригладил на груди китель и каким-то официальным, даже торжественным шагом, ничего больше не сказав, вышел из комнаты. Вскоре ушли Веретенников и Шальнов.

Ратанов и Карамышев слышали, как Шальнов бормотал в коридоре «Когда бы жизнь домашним кругом я ограничить захотел». Этот отрывок на экзаменах спрашивали наизусть.

— Пойдем ко мне ночевать, — сказал Карамышев, — мои на даче живут…

— Не могу. Может, ночью понадоблюсь.

Перед самым его уходом позвонил Альгин.

— Один?

— Один.

— Не могу я терпеть нытья, боязни смотреть в глаза фактам. Настроение плохое?

— Плохое.

— Мне здесь жена книгу подает, говорит прочти Игорю Владимировичу. Ты слушаешь?

— Слушаю.

— Слушай: «Какое б море мелких неудач, какая бы тоска ни удручала, руками стисни горло и не плачь, засядь за стол:..»

— «И все начни сначала». Симонов. Большой ей привет.

12

Он спал мало.

Едва ему удалось забыться, как зыбкий, отрешенный от действительности мир заполнился голосами. Лиц говоривших он не видел и слов не мог разобрать. Голоса усиливались, приближались, словно кто-то неистово и бессмысленно крутил рукоятку радиоприемника. С хрипом и свистом голоса проносились мимо Ратанова, не задевая его, пугая только своим знакомым ритмом. Сквозь сон Ратанов почувствовал фантастически извращенный ритм допросов: вопросы — ответы, вопросы — ответы…

Допросы всегда снятся следователю, как машинисту шпалы, а трактористам и комбайнерам борозды в поле.

А потом он вдруг увидел во сне Дворец спорта. Ослепительно освещенный ринг, легкие неслышные тени боксеров. Темный невидимый зал гудел и дышал гулким деревянным стуком. Этот гул становился с каждой минутой все громче и громче и заполнял зал до краев.

— Данте! — раздался вдруг тонкий, писклявый голос почти над ухом у Ратанова. — Данте Кане!