— А мне насрать, что он гений, я тоже — не хвост собачий, — цинично ухмыльнулась Стрельцова. — Но я так не надираюсь!

— На собачий хвост ты не похожа… — протянул Оборотень.

На удивление мимо консьержа лабухи прошли чуть ли не строевым шагом. А на улице они плелись за Катькой и канючили, изредка награждая друг друга тумаками и поминая дебильную американскую парочку Бивиса и Бадхеда (истинный шедевр американского искусства).

— Ну хорошо! — сказала Катька и остановилась. — Куда пойдем?

— О! Мы ее уломали! — обрадовался Оборотень.

— Тут недалеко! Секрекер какой-то! — добавил барабанщик.

— Не Секре, а Сакрэ! — поправил гитарист.

— Да все равно! Ба-а-а-альшой! Похожий на Белый дом в Вашингтоне! Там с холма пол Парижа видно.

— Валяйте, показывайте, — сердито буркнула Катька. — Куда идти?

— Иди вперед! — Оборотень вытянул указующий перст в противоположную от лестницы сторону.

Они довольно долго брели по заковыристым переулкам и улицам, пока не оказались у подножия величественного здания. Поднявшись по лестнице, троица оказалась на высокой белой террасе, окруженной мраморной баллюстрадой, и созерцали чудный вид Монмартра, открывавшийся внизу.

— Ну что? Круто? — спросил гитарист.

— Круто… — согласилась Стрельцова. — А я уже была на Эфелевой башне.

— С Эдиком? — сощурился гитарист.

— Ну… Допустим…

— Блин! Ненавижу! — хрипло крикнул гитарист и подпрыгнул на месте. — Эдиков ненавижу всех! Эдик — это же говно, а не имя! Парня должны звать Серегой, ну Андреем. Еще Женькой можно или Вовкой, но Эдик. Блин! Звучит, как… тьфу!

Барабанщик тихо допивал пиво.

— Да ладно тебе! — сказала Катька. — Классный парень. Он, кстати, знает, где брать машины напрокат.

Парни переглянулись.

— Машины на прокат?! — протянул Плесень. — А он что, тоже пед? Или бандюк? Откуда у него бабло на такую роскошь?

— А я знаю? — пожала плечами Катька. — Он еще хотел купить гравюру.

— Ни хъя себе! — присвистнул гитарист. — А зачем, гля, ему гравюра-то? Это ж бумажка. Он что, гля, хочет деньги потрать на бумажки? Блин! Менять одни бумажки на другие!!! Да я сам ему нарисую! Пусть скажет чего нарисовать!

— А ты рисовать-то умеешь? Киса! — спросил барабанщик и аккуратно поставил пустую бутылку около балясины.

— Да за деньги я… — гитарист вытаращил глаза и бил себя в грудь кулаком. — За деньги я, как Репин, нарисую! Я в армии всем дембельские альбомы красил.

— Может, он не для себя… — проскрипела Стрельцова усталым голосом. — Может, ему надавали денег друганы какие, которым просто некогда поехать. Психи богатые.

— А… ну если так, — простил Эдика барабанщик, — тогда ладно!

Катька подошла к ограждению и устремилась взглядом вдаль. Сиреневая дымка постепенно скрадывала бесчисленное количество крыш. Над каждой вырастал целый лес длинных труб. Никогда Катька не видела столько труб на одной крыше.

— На! Пыхни! — сказал гитарист и протянул Катька косячину. — Мы тут ночью отоварились травой нехилой.

— Да ну! — поморщилась Стрельцова. — Вам-то что, а у меня связки низить начнут.

— Да «ланно»! Отойдешь к вечеру! — сказал барабанщик.

— Один затяг! — отрезала Катька и поднесла косяк к губам.

Она старалась только сделать вид, но даже то, что попало, имело ошеломляющий эффект. Мышцы лица расслабились первыми, и растянулись в блаженной улыбке. Стрельцова направилась к лестнице плавно спускающейся вниз и села на верхнюю ступеньку. Лабухи притихли и опустили свои тощие задницы рядом.

И время остановилось перед их неподвижными зрачками. Люди поднимались и спускались по ступеньками, японцы мелькали вспышками своих мыльниц, упаковки от чипсов, куски полиэтилена…

Старуха

…перебегали от перекрестка к перекрестку, словно играли в догонялки. Облака все летели по февральскому небу низкими серыми дирижаблями.

Стеклянная кишка эскалатора вознеслась над обыденностью города к непорочному ангельству искусства, и Марго предстала перед творениями Кандинского. Призраки вещного мира хищно набросились на ее подсознание. Смеясь, шепча и ухмыляясь, закружились глумливым хороводом шепча сумасшедшие странные слова, где форма и есть смысл. Удивительно, что самый русский из всех русских художников — русский и по безумию и по судьбе — он нашел посмертное пристанище в Помпиду и в ГМИИ им. Пушкина (где нет ни одного русского).

Голова опять закружилась, и в ней, в голове, закружились какие-то странные формы — череда ощущений или вкусов, не связанных ни с какими предметами. Там, в голове, отчетливо увиделись бесплотные, не обладающие объемом, плоскости, трапеции, овалы. Они мельтешили и выстраивались в бесконечные пространственные конструкции, пока Марго отчетливо не осознала странность этого явления.