Медленно, шаркая тяжелыми «бульдожьими» протекторами, Марго поплелась, не зная куда. Вскоре она уже не представляла, где находится, но все шла и шла, вслушиваясь в синкопированную музыку улиц и пытаясь уловить ту мелодию, которая написана именно для нее, для Коши-Марго, персонально. Ей упрямо казалось, что где-то на стене или в случайно оброненной фразе она увидит знак. Знак, который откроет истинный смысл происходящего. Знак, познав который, можно избавиться от сознания собственной тщеты. И душа вместо мук будет испытывать ровное светлое блаженство.

Может быть, не в миру надо бы искать этой благости. Может быть, попроситься в монастырь? Стать рабой божией и перебирать в руках четки вместо того, чтобы суетно ворочать мозгами? Бога-то нет… Да и бог с ним, с Богом-то. Разве в нем дело? Если есть способ какой-то чтобы получить в сердце покой, а в душу свет, то можно принять и Бога, и Сатану.

А что? Вставать по команде, ходить на завтрак с сестрами монашками, предаваться молитве и посту, выполнять урок. Только бы людей не видеть. Ни монашек, ни монахов… Стоять за забором и смотреть в щелку. Да разве где-то есть такое место?

Абсолютно неожиданно для себя Марго оказалась прямо перед Нотр-Дам. Туристы и просто люди обращались внутри и вне храма шумливой толпой. Денег за визит не брали, и Марго вошла внурь. Бродила, разглядывала, удивлялась. Скамейки, кабинки со шторками, витражи. Город под крышей.

Гюго. Кваземодо. Эсмеральда.

На каменной плите было написано на латыни. Пыталась прочесть. Еретики, костры, инквизиция — как все это нелепо выглядело на фоне культурных воспитанных европейцев. Не верилось.

Марго вышла из-под каменной сени католического корабля, который доставил Европу к высотам технологий ХХI века. Шпангоуты кафедраля напоминали одновременно и скелет доисторической твари из зоомузея, и остов разобранного корабля. Контрфорсы, контрфорсы…

Нотр-Дам нисколько не напоминал Петропавловку, и все-таки что-то общее было в двух этих реках, в двух городах. Ветер трепал зеленые бороды плюща. Химеры с насмешкой смотрели вниз — на суету людишек. Над ними клубились скорые лохматые тучки. Вот бы оказаться там, на крыше и взглянуть разок на цветастую карусель Парижа.

Она сразу узнала место, где они стояли ночью с Андрэ. Потянуло туда, как тянет преступника на место преступления.

Обмелевшая от зимнего холода Сена сердито катила желтые волны. Катерки покачивались у набережной. Ветер посвежел, и небо внезапно засмурело. Марго легла грудью на шершавый камень, наклонила голову над водой и провела ладонью по еще теплому от солнца граниту.

…Brest, est, reste… «Voila ce qui reste…»* Может быть, важно, что рифмуется в языке. В русском с «любовью» непременно рифмуется «кровь»; и как бы там не рассуждали, но в подсознании всегда проскакивает тень этого красного больного слова. И не понятно — что это за кровь — то ли кровь поединков, расцветавшая на белых рубашках дворян, то ли кровь месячных, которой русские так боязливо стыдятся (впрочем, сейчас уже наверное нет — телевизор и книги там всякие, привыкли и перестали пугаться), то ли кровь разбитых в пьяных потасовках мужицких носов и бабьих скул. Может быть, рифма виновата? Тогда запретить ее и все.

А что? Вот во французском с «любовью» первым делом рифмуется «каждый день» или «всегда» (shaque jour, toujours), то есть во французском уме рядом с понятием «любовь» подспудно присутствуют обыденность и долговечность — просто потому что рифма. Может быть, от того и любовь у французов деловита и галантна… А, впрочем, черт его знает, какая она на самом деле…

Наверное, классуха и училка по русскому Зинаида догадывалась об этом свойстве языка, потому что истово боролась за его неизменность. Однажды, когда Елизавета Кошкина заявила, что язык — народное достояние, и потому не может быть правильным или неправильным, а находится ежечасно в состоянии творения, и каждый имеет право внести в общий язык свою скромную лепту и может даже сказать, не смотря на Зинаидино недовольство, что-то типа «ложит», «семачки» или «насрать», но уж «по туда» и «по сюда» — вообще святое, — Зинаида покраснела, сделала Коше выговор и сотворила запись в дневнике о плохом поведении ученицы 7 «Г» класса, так как выступление Коши было не санкционированным (то есть без поднятия руки).

Только теперь Марго осознала, чего испугалась Зинаида. Вольнодумство! В вольности обращения с языком коренится зло вольнодумства. Сначала вольность со словом, потом с мыслью, потом с моралью, а там… А Зинаида была стара и не признавала никакой демократии. Она была старой девой и признавала только Сталина. Господи! Неужели она, Марго когда-то вынуждена будет стать такой же косной и скучной? Или надоедливой и глупой, как другие старухи? 

Одинокое гуляние Стрельцовой