Симон выслушал его, качая головой. Беззубый рот его растянулся в дьявольской улыбке; казалось, содрогания и угрызения совести Бигорна Симона немало удивили.

– Стало быть, – сказал он, – этот ребенок действительно утонул?

– Вне всякого сомнения! – вздохнул Бигорн.

Выдержав небольшую паузу, Симон Маленгр протянул руку через стол, коснулся плеча Бигорна и промолвил:

– Так вот, Бигорн, а теперь представь следующее: этот ребенок не умер!..

XXVI. Где речь идет о сыне графа де Валуа и о жилище, которое подыскал себе Ланселот Бигорн

– Да ну? – Ланселот Бигорн аж подпрыгнул на своей скамеечке.

Улыбка Симона Маленгра сделалась еще более загадочной, более победоносной, и он продолжал:

– Да, представь, мой дорогой Ланселот, что, мучимый угрызениями совести, ты не исполнил приказа Маргариты Бургундской и ее любовника графа де Валуа.

– Вот как! – растерянно пробормотал Бигорн.

– Подожди! Представь, что не захотев бросать ребенка в реку, ты оставил его где-то… в какой-нибудь хижине, заброшенной лачуге, к примеру!..

Бигорн смертельно побледнел, и рука его медленно потянулась к кинжалу. Правда, или то, что он полагал правдой, предстала со всей очевидностью: граф де Валуа знал, что его сын не был брошен в реку. Откуда?.. Да какая разница!.. Зная это, он приказал своему верному слуге, Симону Маленгру, разыскать его, Бигорна! И теперь, вне всякого сомнения, сюда вот-вот нагрянут другие люди графа, те, что скрывались в засаде…

«Да, – думал Бигорн, – но Симон, который так восхищается Иудой, не получит ни тридцать сребреников, ни тридцать золотых, а лишь кинжал в сердце!»

Однако безмятежное настроение Симона Маленгра, тишина кабачка, а главное – местоположение этого кабачка, который находился в самой дальней части воровского квартала, в конце концов его успокоили.

– Так вот, – вновь взял слово Маленгр, – готов ли ты согласиться, что вместо того, чтобы бросить ребенка в воды Соны, ты мог оставить его в какой-нибудь отдаленной лачуге?

– Но к чему мне его там оставлять? – вопросил Бигорн хриплым голосом.

– А я почем знаю? – отвечал Маленгр. – Может, чтобы забрать позже!

Бигорн вздрогнул, и рука его вновь сжала рукоять кинжала.

– Или по какой другой причине, – продолжал Маленгр. – Причину найти несложно. Главное – это что ребенок не умер. Или, по крайней мере, мы предполагаем, что он не умер, понимаешь? Для нас это предположение, но для других будет правда!

– Хорошо! – пробормотал Бигорн.

– Что – хорошо?

– Ничего, я слушаю. Продолжай.

Теперь он понимал, как обстоят дела: Маленгр был убежден в смерти ребенка. Но других он хотел заставить поверить в то, что мальчик жив. Вот только его предположение оказалось и не предположением вовсе, а самой что ни на есть истиной.

Но откуда взялась эта столь конкретная и точная деталь, как оставление ребенка в заброшенной хижине?

Немного помолчав, Маленгр продолжал:

– Теперь, когда мы допускаем, что сын Валуа мог остаться в живых, выслушай, что я тебе расскажу, мой дорогой Бигорн. Несколько лет назад меня вдруг нещадно потянуло на родину. Я испытал непреодолимое желание вновь увидеть серые равнины Севера и провести какое-то время в Бетюне.

– Дьявол! – ухмыльнулся Бигорн. – Я и не знал, что ты так любишь родные края!

– Повела меня туда любовь или что-то другое, но мне было совершенно необходимо вернуться на какое-то время в Бетюн. К тому же, я отправился туда с согласия моего хозяина, графа де Валуа. А теперь слушай и мотай на ус: напротив постоялого двора, где я остановился, жила пожилая женщина по имени Маржантина. Она ни с кем не общалась, выходила из дома редко, по большей части молчала; она была не из Бетюна, приехала в эти края с мужем и ребенком; к тому моменту, когда я там оказался, она вдовствовала уже лет девять, притом что ее сыну могло быть лет этак пятнадцать. Чуть позже назову тебе и имя умершего мужа…

Бигорн слушал рассказ с неусыпным вниманием.

– А как он выглядел, этот ребенок? – промолвил он глухо. – Ребенок, или, скорее, юноша, судя по названному тобой возрасту?

– Вот уж чего не знаю – того не знаю, – отвечал Маленгр. – Юношу этого я никогда не видел, зато видел Маржантину, то есть ту, которую все считали матерью этого Жана…

– Его звали Жан! – прошептал Бигорн, вздрогнув.

– Да, а теперь я должен сказать тебе, что тоска по родным краям, о которой я говорил, охватывала меня, как правило, ночью. Дни я проводил в своей гостинице, никуда не выбираясь, но вот вечером уже не мог противостоять этой ностальгии: мне обязательно нужно было выйти и посетить кое-какие населенные пункты, которые, по счастливому стечению обстоятельств, как раз и просил меня изучить мой благородный хозяин. Улавливаешь?

– Продолжай… Я слушаю тебя даже внимательнее, чем ты думаешь.