Другие рубятся солдаты –

Незримы, вечны и крылаты.

И только облака из ваты…

Из ваты! Светлые – за нас.

У светлых ватная броня.

Тяжёлой, чёрной им не надо.

Они тогда, под Сталинградом,

У нас учились биться с адом,

Давать священного огня.

И пусть звенят мечи! Пока

Идут под небом, наблюдая,

И рвутся в клочья, наплывая

На шумное преддверье рая,

Всевидящие облака.

<p>«Муж, брат, сын…»</p>

Муж, брат, сын.

Муромцы из былин.

Артиллерист, комбат

и молодой солдат.

Брат на колено встал.

– Всё, – говорит. – Пропал.

Лёг под огнём сын.

В поле комбат один.

Бес, враг, волк.

Вынесло целый полк.

Кто-то под «Град» попал,

в испепеляющий вал.

Старший искал шприц,

а рядовой – ниц,

в красной траве затих.

Не заберут своих.

Дочь, степь, мать.

Будут они стенать.

Будут искать родных.

Мёртвых или живых –

звать! Проклиная власть

тех, кто учил скакать,

верить в потоки лжи,

выть: «Москалей на ножи!»

<p>Плакала девушка</p>

Там, у простуженной остановки,

Где разгорался день,

Плакала девушка в синей ветровке.

Люди глазели, шептались неловко

И уходили в тень.

Кто-то спросил её, что случилось.

Если бы знать ответ!

Сердце рвануло и остановилось,

Что-то внутри у неё надломилось,

И вымывался свет.

Плакала девушка, билась жестоко

Происходящего суть, –

Билась на подступах к юго-востоку.

Там в подреберье, у левого бока,

Пуля прошила грудь.

Стал маслянистым и угольно-чёрным

Синей ветровки сгиб.

И прозвучал этот голос стозвонный,

Будто из тысячи песен рождённый,

Горестный: «Был он твоим наречённым

И как герой погиб…»

Город затих. На церквушке далёкой

Дрогнули колокола.

Это не он во степи одинокой,

Это она оступилась дорогой,

Выгорела, умерла.

А на распахнутом небе столетья –

Новых времён образа.

Видят их матери, вдовы и дети.

Светят всё ярче над городом этим

Павших мужчин глаза.

<p>«На ладони осколок зеркала…»</p>

В память о бойце

с позывным Ли

и обо всех молодых бойцах,

сложивших голову в битве с неонацизмом

На ладони осколок зеркала.

Облако краем

рвётся в линию жизни.

Говорят, мы совсем одиноки,

когда умираем,

провожающий – лишний.

Только битого зеркала малость –

неба кусочек,

через душу звенящий.

Но у мальчика-воина – звонче.

Весь между строчек,

он такой настоящий.

Кто-то стал ему другом,

а кто – наречённым братом

в этой небыли-были,

но, когда он упал против неба,

мы встали рядом,

мы его подхватили.

Истончилась секунда, завыла.

Нас было много,

а земли было мало.

Мальчик. Каждая русская мать

его перед Богом

как родная качала.

Не один. Но любовь –

вот чего у любви не отнять –

безнадёжное дело.

Эта девушка в белом.

Летела, хотела обнять,

да опять не успела.

<p>«Эпоха чёрно-белых фотографий…»</p>

Эпоха чёрно-белых фотографий

уже вернулась. Вымывает цвет

густая кровь коротких эпитафий,

течёт с батальных сцен и эполет.

И в этом действе новом чёрно-белом

контрасты, как воронки, глубоки.

Все имена, написанные мелом

на жадной бездне грифельной доски,

сияют истово! Неизъяснимым светом,

как дланью, открывают тот альбом,

в котором семь бойцов с героем-дедом

выходят из сражений. А потом

они сияют вместе – сгустком силы,

что так мудра, но тёмным не ясна.

Ухмылки свастик и трезубцы-вилы

стирает с кадров русская весна!

<p>«И я вижу тела наши хрупкие…»</p>

И я вижу тела наши хрупкие –

Прошлогодние листья в инее,

И деревья над нами безрукие

Шепчут под ноги: «Вынь её, вынь её!»

Мы дрожим голубыми прожилками,

А душа, как старушка-странница,

Круговодит лесными тропинками,

Но из тела не вынимается.

<p>Я не хочу!</p>

Ветер утих,

испаряется сила.

Кажется, только что

нас обнулила

Администраторша

этой вселенной –

Женщина

с властью

неприкосновенной.

Можно ли

сопротивляться такой?

Нам вменены

тишина и покой.

Горсть неизвестного

яда в конверте

Прислана

как доказательство

смерти.

Всё оплели

кислородные трубки.

Бледные лица,

холодные руки…

Кто и зачем

в эти игры играет?

Шепчут:

«Никто никогда

не узнает!»

Я не хочу!

Сигану с подоконника,

Буду преследовать

белого кролика.

В кровь закачаю

запретную рифму,

Пульс улетит

за небесную призму.

Вирусный,

гордый,

неподдающийся,

Я – человек,

во вселенной мятущийся.

Мне не нужны

тишина и покой,

Злых и бесстрастных

я вызвал на бой!

Дайте мне эту

администраторшу –

Эту, с косой,

эту бабу-диктаторшу!

– Хватит секретов,

рассеивай дым!

Сядем,

как равные

поговорим…

<p>Комета</p>

Нам говорят: «Это свет отгремевшей эпохи».

Нам говорят, что такому уже не бывать,

Будто мечта о хорошем – наивные вздохи.

Спрятать бы надо её, как позор, под кровать.

Так отчего же закаты приводят в рассветы,

А на развалинах старых империй стоит

Новая сила? И так же на стрелке столетий

Мир сотрясается, жертвенной кровью умыт.

И возвращается в зримое снова и снова

Грозным знамением каждые семьдесят лет

Мёрзлая птица вселенной – опасна, сурова,

Самая скверная между известных комет.

Чиркнет по небу хвостом ледяной истерички,

Шквалом обрушит на нас метеорный поток.

Выдал же кто-то ребёнку вселенскому спички,

К жару подставил Земли некалеченый бок.

Но со времён Вавилона комета Галлея

Движется лишь по одной из возможных орбит

И, всё сильней отдаляясь от Солнца, слабея,

Эру величия всем угнетённым сулит.

<p>Там и здесь</p>

1.

Если плачет дождь – льёт и здесь и там.