Читаем Святой папочка полностью

Как раз в этот момент ее вдруг подрезает какой-то грузовик. Она опускает окно и орет ему вслед, цитирую: «АХ ТЫ ПИПИСЬКА!» Я сползаю вниз по сидению так низко, как только могу; этот обмен любезностями на дороге мне слишком хорошо знаком. Мамина неспособность ругаться по-человечески поистине легендарна. Она ругается как ханжа-инопланетянин, пытающийся имитировать человеческое поведение, В припадке дорожной ярости она однажды назвала какого-то водителя «Мистер Сребро-дилдо!»

– МАМ, ДА ПОЧЕМУ? – ошеломленно спросила ее я тогда.

– А ты посмотри на его машину, она похожа на серебристый фаллоимитатор, Триша! – пояснила она. – Наверняка компенсирует свои комплексы машиной!

Она постоянно обвиняет мужчин в том, что они дрочат в своих автомобилях, несмотря на то, что не знает, для чего именно люди этим занимаются. Она просто думает, что так проводят время всякие негодяи в таких местах, как тюремные дворы, государственные школы и Вашингтон.

– Лучше не связывайся со мной, приятель! – орет она водителю грузовика, который отказывается бояться. – Меня копы каждый день хвалят за то, как я вожу машину! Я тебя столкну с этой дороги!

Впечатлившись наконец раскаленной добела силой ее неодобрения, грузовик сворачивает на следующем съезде, и она довольно кивает, вслух повторяя его номер – чтобы запомнить. Она никогда не забывает плохих водителей и никогда их не прощает. Я бы не удивилась, узнав, что она рыскает по ночным стоянкам и срезает резиновые яички с выхлопных труб [36] тех автомобилей, которые когда-либо ее подрезали.

Я переключаю радио на единственную хип-хоп станцию, которую могу найти, и моя мама впервые в жизни «попадает в струю». И эта струя безвозвратно сносит ей голову. Каждый раз, когда песня прерывается до окончания, каждый раз, когда звучит даб-сирена, у нее перехватывает дыхание. Она выглядит так, словно начиталась Борхеса. Когда диджей спрашивает, готовы ли мы как следует оторваться, моя матушка бессознательно кивает. Однако по мере того, как мы углубляемся в низины, сигнал радиостанции угасает, она начинает хрипеть и шипеть, и все, что нам удается найти, – это классическую рок-станцию, по которой как раз играет «Imagine» – личный песенный враг моей матери.

«Представьте, что Рая нет?» Ну уж нет, не думаю! «Представьте, что нет стран?» Тогда мы будем Францией! Еще строчка, и мама приходит в ярость. Она так яростно вжимает педаль в пол, что все мои органы чуточку смещаются налево.

– Поверить не могу, что они крутят это каждое воскресенье! Это же Божий день!

Я смотрю на экран телефона.

– Мам, сегодня понедельник.

– О…

Она успокаивается и делает крупный глоток чая со льдом.

– Ну, тогда не страшно. Джон Леннон был восхитительным лириком до того, как его убили.

Мы замечаем коренных теннессийцев, которые праздно покачиваются в креслах-качалках на своих верандах. Выглядят они так, словно на досуге мастерят что-то из дерева. Я вспоминаю мультфильмы, в которых герои размахивают топорами в густом лесу, а древесина сама собой подлетает в воздух и под аккомпанемент ксилофона опадает на землю в виде готовой хижины. Ландшафт усеян нетронутыми озерами, по которым рассекают на водных лыжах дикие дети восьмидесятых, а на местных заправках продают свежих сверчков. Задумчиво глядя в окно, я откусываю кусок от особенно длинной палочки вяленой говядины под названием «Йетти».

Чувствуется, что мы повернули на Юг – в самом воздухе ощущается некая перемена, в акцентах, лицах, пении птиц. Мама, должно быть, тоже это чувствует, поэтому спрашивает:

– Соскучилась по Саванне?

Я действительно соскучилась, причем так сильно, что сама удивляюсь. Скучаю по прогулкам, ярким, как мороженое, азалиям, по экскурсиям по страшным местам, где якобы водятся привидения, по тому, как за окном сгущаются сумерки. Скучаю по работе в моей восхитительной келье о пяти окнах. Но больше всего я скучаю по еде: по бисквитам с медовой начинкой, грубой ребристой зелени со свининой, жареной курочке с твердой золотистой коркой, запеканке из батата и сочным ломтям грудинки на зернах, ну и устрицам, таким густым, что кажется, будто в каждой – само сердце моря. И океан так близко, и солнце, наполняющее разум приятной пустотой, и руки, сплетающиеся и расплетающиеся в теплой, прозрачной воде. Она похлопывает меня по руке. На Юге больше всего любят чай со льдом, так что она все понимает.

– И все равно хорошо, что ты уехала с Юга, – утешает меня она. – Я вот читала один веб-сайт про аллигаторов-убийц, так вот там было сказано, что в последнее время все больше аллигаторов становятся убийцами. Одного такого вскрыли и нашли у него в желудке двадцать два собачьих ошейника!

Пауза.

– Мам, как-то не очень…

– Не очень реалистично звучит, да, я и сама поняла, когда все это вслух произнесла.

– Да ты постоянно о чем-то таком думаешь… аллигаторы-убийцы… мы глотаем по семь пауков каждую ночь… радужные вечеринки и галлюциногены… деньги, покрытые кокаином… «пухлый кролик» [37]… люди, которые прячутся на парковках под машинами и режут лодыжки тем, кто проходит мимо… сатанисты, планирующие съесть Папу…