Читаем Святой папочка полностью

Я осознаю, что из моей груди исходит низкий и непрерывный стон, похожий на мычание перепуганной коровы, но остановить его я не могу. Это худшая история, которую я когда-либо слышала. Это даже хуже, чем Итан Фром.

– К счастью, я ехала всего тридцать миль в час. О, Триша, ты бы слышала этот шлепок! Я так перепугалась. Тут же ударила по тормозам, а твоя сестра выскочила из машины и принялась орать на его тело.

– Что она сделала?

– Триша, ну она же беременна. Когда животные беременеют, они становятся особенно уязвимыми для разного рода хищников. А мы все животные, биологическая адаптация, ничего не поделаешь.

– О, ну, с этим не поспоришь, – говорю я и тихонько добавляю, – если только не хочешь свести себя с ума на всю оставшуюся жизнь. Думаю, нам повезло, что она не захотела там же на месте еще и сожрать его.

– Хуже всего то, что детки твоей сестры ехали на заднем сидении и все видели. Они так расстроились, но они умнички, сразу поняли, что надо сделать. Представляешь, как только перестали плакать, они начали хором читать «Аве Мария».

Ну хоть на кого-то подействовала заклинательная сила рэп-фургона. По словам моей матери, единственной, кто не молился, была вторая по старшинству девочка, Ария, которая услышала мчащиеся к ним сирены и спокойно решила, что теперь они все отправятся в тюрьму и там познакомятся с Гриндапом.

– Так что случилось с бедным пешеходом? – спрашиваю я.

– Он сломал руку и теперь всю оставшуюся жизнь будет бояться фургонов. Но он жив.

Поверить не могу, что пропустила такое событие. «Останусь дома, наберусь идей для творчества», вот уж действительно. На самом деле, я бы не распознала хорошую идею, даже если бы она переехала меня на двухтонном черном фургоне с надписью thegrindup.com. Опять-таки, может, это и к лучшему, что меня там не было. Ехала бы я с ними, не сомневаюсь, матушка прикончила бы бедолагу с концами.

Повесив трубку, я спускаюсь вниз по лестнице и попадаю прямиком на показ мод, который мой отец устроил для семинариста. Он расхаживает перед ним взад-вперед в новой малиновой рясе, которую только что купил у столетнего умирающего священника, распродающего все свое добро, готовясь к восходу на небеса.

– Какая вышивка! – стонет семинарист, практически теряя сознание. – Вы только посмотрите, как детально вышиты ягнята!

– Папа, ты слышал…

Он прерывает меня.

– Я слышал, что твоя мать размазала по дороге какого-то мужика, – он качает головой с таким видом, словно всегда знал, что это рано или поздно случится. – Опасная женщина, – добавляет он с ноткой благоговения в голосе, разглаживая золотые нити на рясе. – Невероятно опасная.

* * *

Проходит немного времени, и издательская машина приходит в движение. Когда меня просят написать биографию, я пишу легко и беззаботно, вспоминая свое детство в трейлере; когда просят описать мою поэзию, Джейсон предлагает написать так: «Электризующе! Как укус шмеля в клитор». А когда просят прислать фотографию для обложки, Джейсон отводит меня с моим Модным Гитлером во двор, прислоняет нас к дереву и фотографирует, а полученное фото подписывает «Grep Hoax» [35]. Мы всегда барахтались в этом безумии вдвоем, скрепляя союз резинками, скрепками и почти-рифмами, но я уже чувствую с некоторой тоской, что этому безумию скоро придет конец. Вскоре я стану поэтессой официально.

В разгар этих увлекательных занятий возникает необходимость вернуться в Саванну и забрать кое-какие коробки со склада, где мы их оставили. Мама вызывается отвезти меня еще до того, как я задаю вопрос, а на ее лице тут же проступает предвкушение. Кого-то нужно куда-то отвезти? Разве не для этого она была рождена на свет! У Джейсона на следующую неделю запланировано собеседование, а папа скорее бы умер, чем добровольно согласился провести десять часов в машине с женщиной, которая предпочитает искать придорожные закусочные с туалетом, а не мочиться в ту же сумку, где лежит запас вяленой говядины, или что там обычно делают настоящие мужики в таких ситуациях. Так что мы едем вдвоем – я и мой рыжий создатель.

Мы едем на юго-восток в сторону Теннесси. Шоссе Миссури прорезает себе путь сквозь округлые известняковые утесы: шоколадные, кремовые, воздушные, розовато-серые, матовые и мягко белые, но по мере того, как мы продвигаемся по шоссе, дикие леса начинают густеть, а живописные долины пропадают из вида. Ландшафт наполняется перепадами, изгибами, спусками. Воды наполняются ленцой, их блеск затихает, а воздух тут и там оседает туманом.

– Виды тут просто… неПРОПАСТительно прекрасны! – с лукавой ухмылкой говорит мама. Она потребляет кофеин в самоубийственных объемах, и ею начинают овладевать каламбурчики.