Читаем Светочи Чехии полностью

Спустились уже сумерки и он, уходя, в темноте, не заметил Анны. Не встретив никого по дороге, кроме двух пажей, зажигавших свечи в канделябрах, Иероним вышел на улицу и направился к себе.

Голова у него горела и сердце тревожно стучало в груди. То, что с ним случилось, означало новый поворот его жизненного пути. Может быть, небо, посылая ему неслыханное счастье, давало знак, что он довольно поработал для других и мог подумать о самом себе.

К удивлению, у себя он застал Гуса, сидевшего у стола, и перелистывавшего разложенную перед ним рукопись.

– А, здравствуй, Ян! Что ты там делаешь? – рассеянно спросил Иероним, сбрасывая на стул шляпу и плащ.

– Да вот, поджидая тебя, просматриваю твой же трактат в защиту „De Trinitate” Виклефа, – ответил тот, удивленно смотря на него. – Я пришел сказать, что получил письмо из Болоньи от Яна из Иессениц с очень интересными подробностями по моему процессу и переговорам доктора Наса со святым престолом.

– Да? Это интересно, – ответил Иероним таким тоном, по которому было видно, что мысли его далеко и слушает он одним ухом.

Гус взял за руку и посадил его.

– Вот так! Садись и исповедуйся, – дружески сказал он ему. – Какой у тебя странный, счастливый и озабоченный вид. С тобой что-нибудь случилось. У тебя, кажется, голова не на месте?

– Да, ты прав! Можно и совсем голову потерять, – ответил тот, проводя рукой по своим густым волосам.

Видя испытующий взгляд друга, он продолжал:

– Ах, Ян! Если бы ты только знал, откуда я пришел и что я наделал, ты меня очень разбранил бы.

Грустная усмешка мелькнула на бледном лице Гуса.

– Сознание – половина вины!

– Не на этот раз. Если б дело еще шло только обо мне! Но я совершил преступление, смутив невинное сердце, – сказал он, вскакивая и принимаясь в волнении шагать по комнате.

– Ты неисправим. Неужели ни годы, ни рассудок не положат, наконец, предела твоим безумным любовным похождениям, – неодобрительно заметил Гус, – Я знаю, женщины тебя балуют, ну, так оставь хоть девушек в покое. Подумай, годишься ли в мужья, ты, бесприютный горемыка, как вечный жид, нигде не находящий себе покоя.

– Теперь другое дело. Пришла пора остепениться и бросить скитальческую жизнь. Ты прав, я много любил, и все больше легкомысленно; но ныне мое сердце отдано навеки. Никогда не испытанное чувство охватило мою душу. Женщина прекрасная, как ангел, и чистая, как лилия, любит меня; понимаешь ли, Ян, любит меня до самозабвения и… я ее раб.

Смертельный ужас отразился на лице Гуса, и он строго взглянул в глаза своему другу.

– Я-то понимаю отлично! Эта прекрасная, как архангел, женщина – жена Вока Вальдштейна, и ее лилейная чистота, должно быть, режет тебе глаза, что ты хочешь запятнать ее грязью порока.

Пришла пора Иерониму, в свою очередь, побледнеть.

– Ты угадал, это – Ружена! Я согласен, что ты, аскет, поборовший свою плоть, на которого страсти уже не действуют, – осуждаешь меня, как священник и как друг; но есть же обстоятельства, смягчающие нашу вину. Вок изменяет жене самым непростительным образом, ее женская гордость ежедневно оскорблена. Что за диво, если она жаждет любви и участие, и стремится порвать давящие ее цепи. Если я и грешу, то ведь, я же человек и не могу противиться искушению, когда такая женщина, как Ружена, говорит мне: „Я люблю и всегда любила тебя. Я пойду за тобой хоть, на край света, только возьми меня отсюда”. Ее воля для меня – закон, и я уеду с ней. Я хочу быть счастлив и дам ей счастье!

Страсть и непоколебимая решимость чувствовались в его словах, движениях и блестевшем взгляде.

Лицо Гуса вспыхнуло, и он поднялся с места.

– Ты собираешься похитить Ружену? Безумный! Тебе мало смутить ее невинную душу запретной любовью, так ты хочешь еще унизить ее, сделав своей наложницей, и влачить за собой это нежное, привыкшее к холе и роскоши существо среди всех превратностей твоей кочевой жизни.

– Постой, Ян, и не обижай меня напрасно. Да, я хочу увезти Ружену и спрятать ее, но лишь до той поры, когда состоится развод, и она станет со мною рядом перед алтарем.

– Ты хочешь, чтобы она развелась? К которому же из пап, намерен ты обратиться за разводом? – усмехнулся Гус. – Не поедешь ли к Григорию XII в Римини? Но, ведь, ты так открыто отказался от послушания ему, что вряд ли он пожелает тебе помочь. Иоанн XXIII, в Риме, – не лучше расположен к тебе, потому что ты же обзывал его антихристом. Ну, а Бонифаций слишком далек от нас, да и власть его признается в одном Аррагоне. Если даже один из трех даст ей развод, двое других кассируют решение, как незаконное. Приди же в себя, Иероним; послушай голоса рассудка и чести, и беги, пока ты еще не наделал непоправимой беды, пока над тобой не тяготеет тройное преступление: против Бога, человека, который считает тебя своим другом, и слабой, слепо доверившейся и любящей тебя женщины!

Иероним смешался и молча опустил голову. Он чувствовал, что Гус прав: надежды оказывались несбыточными, да и совесть шептала тоже. А между тем, отказаться от счастья превышало его силы.