Читаем Светочи Чехии полностью

– Это не просто беспорядки, ваше величество: это почти восстание! Власть, дарованная католикам, и вызывающий образ действий, который довел их до поругания крови Христовой, возмутили народ и отныне он твердо решил с оружием в руках защищать свои вольности и веру. Когда я выезжал из города, ратуша была занята стражей из восставшего населения; было избрано четверо военачальников, и они образовали временное правительство, а все жители, под угрозой смерти или изгнания, были призваны к оружию. Вы понимаете, что главари движения не отважились бы на подобные меры, если бы не нашли поддержки в других городах, а равно и в крестьянстве всего королевства!

Королева побледнела.

– Я понимаю опасность положение и воспользуюсь вашим советом! Прощайте же, граф, и помните: что бы ни случилось, – вы всегда найдете во мне дружескую поддержку.

Удрученная королева, с поникшей головой, пошла в покои мужа, а Вок сел на лошадь и пустился по дороге в Прагу.

Он не поднял головы и потому не видал у окна комнаты Софии бледного, взволнованного личика молодой фрейлины, провожавшей его грустным, затуманенным слезами взглядом.

Благодаря своевременной помощи, Вацлав был приведен в чувство и, кроме легкого паралича левой стороны, он, по-видимому, оправился.

Но зато его душевное состояние было ужасно.

Он не доверял уже никому из окружающих и в каждом видел предателя или бунтовщика; приступы мрачной тоски и отчаяние сменялись вспышками буйного гнева и лихорадочной тревоги.

Теперь король полагался лишь на своего брата и послал гонца звать его на помощь, забывая, что у него не было злейшего врага, как Сигизмунд.

В это время королевский совет, по мысли королевы, вел переговоры с пражанами, и те согласились подчиниться и просить прощения, но под условием, что им оставят городских советников, избранных народом. Просьбу уважили, Вацлав утвердил новые выборы, и бургомистром оказался мясник Петр Кус, что было оскорблением для короля, не любившего его.

Утром, в четверг 17-го августа, Анна из Троцнова сидела у себя одна за шитьем детского платьица и бормотала про себя покаянный псалом.

Громкий стук открывшейся двери прервал ее, и она с неудовольствием обернулась. Увидав подругу, которая спешила к ней бледная и расстроенная, Анна беспокойно спросила:

– Случилось что-нибудь?

– Да, и очень важное: король скончался, – ответила Марга, падая в кресло.

Анна набожно перекрестилась.

– Милосердный Господь да упокоит его душу и да простит ему многие прегрешения. Когда же он умер и кто тебе это сказал?

– Пан Вок. Он сидит внизу у Милоты и рассказывал про смерть Вацлава во всех подробностях. Ты знаешь, несколько дней тому назад королева вызывала его в Кунратиц, так как король вдруг вернул ему свое расположение и настоятельно потребовал его к себе. Там, в замке, граф узнал, что после вынужденного утверждения Петра Куса, что привело короля в ярость, здоровье его шло все хуже и хуже. Его стала мучить частая рвота и боль в левой руке; но все же, 15-го утром, он почувствовал облегчение и королева воспользовалась этим, чтобы дать ему причастие. Пан Вок прибыл как раз перед этой церемонией, и больной король сказал ему несколько милостивых слов; затем он набожно исповедовался, но причащаться уже не мог, так как рвота вдруг усилилась, а вчера утром с ним случился второй удар. Граф присутствовал при самой его кончине и до сих пор еще расстроен от ужаса последних минут короля; Вацлав дико кричал и выл, и вопли его слышны были за несколько комнат; так с рычаньем он и дух испустил. Пан Вок тотчас же отправился предупредить своего отца, а теперь заехал известить нас. Но, кажется, печальное известие разнеслось по городу, и вызывает страшное волнение, потому что на улицах граф встречал много народа, да и на площади собралась толпа. Пойди, посмотри.

Когда Анна с Маргой вошли в комнату, откуда, две недели перед тем, они смотрели, как выкидывали из ратуши членов городского совета, то нашли там графа и Милоту, стоявших у открытого окна.

– Сегодня не обойдется без столкновений, – говорил в эту минуту граф.

Да и действительно, вид большой площади не сулил ничего хорошего. По разным направлениям сновали и бежали вооруженные горожане, а остальной народ, в том числе много женщин и детей, собирался в кучки, неистово крича и размахивая руками. Толпа волновалась, в воздухе грозно потрясались кулаки, и говор тысяч голосов обращался в страшный, глухой рев.

Разные оборванцы, которых в обычное время и не видно, вынырнули теперь из народной массы, как буревестники перед непогодой, и держали речи. Имя Вацлава и жестокие угрозы католическому духовенству долетали до ушей слушателей дома Милоты.

– Надо пойти посмотреть, что там творится, и потолковать с Янком и бургомистром, – сказал Вальдштейн, берясь за шляпу. – Ты идешь, Милота?

– Разумеется! Я возьму только меч и плащ. Смотри-ка, граф, толпа разбегается во все стороны!

– Если вы идете к Янку, то возьмите и меня с собой, мне необходимо повидать больную тетку.