Читаем Светочи Чехии полностью

Трудно описать, какое впечатление произвела эта проповедь на возбужденную, фанатизированную толпу, наполнявшую церковь. Пылкое, образное слово бывшего премонстранского монаха сумело настроить массу и подготовить ее к борьбе.

Наружно пока все было спокойно; хотя лица были разгорячены, руки смело сжимали оружие, но уста пели гимны, и процессия тронулась вслед за Яном, шедшим впереди в облачении и с чашей в руках.

Целая река человеческих существ медленно текла по улицам Нового города, но, достигнув храма св. Стефана, вдруг остановилась: церковные врата оказались запертыми, по приказанию священника, желавшего выразить этим свою неприязнь гуситам.

Минута для такого вызова была выбрана неподходящая. Сначала в народе послышался смутный гул, перешедший затем в рев; толпа хлынула вперед и вмиг тяжелые двери были разбиты.

Попадись сам настоятель в руки разъяренной массы, он, конечно, был бы убит, но, на свое счастье, он скрылся, а довольная своей первой победой, толпа двинулась дальше.

Дом Милоты Находского стоял на большой площади Нового города, против ратуши.

Утром, 30 июля, в комнате, окнами выходившей на площадь, сидела Марга и Анна. Со смерти Ружены, сестра Жижки поселилась у подруги, помогая ей по хозяйству и в тоже время принимая деятельное участие в великом национально-религиозном движении, пожаром охватившем всю Чехию.

Бледные и взволнованные, обе они стояли у окна, со страхом наблюдая за тем, что творилось на площади. Городские советники собирались в ратушу; отряд полицейской стражи выстраивался против одной из улиц, с очевидной целью преградить дорогу крестному ходу, когда тот будет проходить по рынку.

Марга особенно была в тревоге; мужнее запрещение ей и Анне идти сегодня в церковь и приказ заготовить, на всякий случай, побольше мази и перевязок, вселяло убеждение, что Милота с Жижкой предвидели кровавое столкновение. Поэтому еще накануне она отправила детей к Змирзликам, а теперь с трепетом ожидала, что произойдет. Анна наружно казалась спокойною и строгим, зорким взором смотрела на улицу.

– Смотри, – толкнула она подругу, – Лейнхардты, с кучкой немцев, идут в ратушу; это не сулит ничего хорошего.

– Разумеется! Эти два негодяя руководят всей смутой в Праге. В своей ненависти к чехам они только ищут случая, чтобы вызвать кровопролитие, – ответила Марга и набожно проговорила: – О, Господи! Сохрани Милоту и возврати его мне целым и невредимым.

В эту минуту издали послышался гул; затем, яснее и яснее стало доноситься пение, в перемежку с криками и руганью стражников, пытавшихся, но тщетно, задержать толпу, которая мгновенно смяла их и разлилась на площади. Шедший впереди Ян из Желива остановился перед зданием ратуши.

Анна нетерпеливо распахнула окно и высунулась наружу. С верхнего этажа ей отлично все было видно, и пронзительный голос отца Яна, раздававшийся из-за шума толпы, отчетливо достигал ее.

Он требовал от городских советников, показавшихся в эту минуту в окнах, немедленного освобождения лиц, несправедливо задержанных несколько дней перед тем.

– Видишь, там, налево в окне, позади судьи Никлашека, стоит Гинц Лейнхардт, – заметила Анна.

– Я не хочу на него смотреть, – ответила Марга, отступая от окна. – Меня и то бросает в дрожь, когда я с ним встречаюсь.

Но Анна уже не слушала, все ее внимание было поглощено происходившими перед ратушей переговорами.

Ответ бургомистра на просьбу Яна из Желива заглушен был глухим ропотом, пробежавшим по плотным рядам толпы, но по движению его руки можно было догадаться, что он посмел ответить отказом гуситам.

Вдруг Анна вскрикнула и смертельно побледнела.

– Господи, что случилось? – пробормотала в испуге Марга, бросаясь к ней.

– Гинц бросил камнем в чашу и, кажется, разбил ее: я заметила, что отец Ян пошатнулся, – отрывисто сказала Анна.

Марга схватилась руками за голову.

– Чаша разбита? Кровь Христова пролита на землю? О, кощунство! И гром небесный не поразил его! – вне себя прошептала она и тоже высунулась из окна.

Камень, брошенный дерзкой рукой, действительно, попал в чашу, и чуть было не выбил ее из рук священника. При виде такой неслыханной дерзости, толпа сначала онемела, но потом дикий рев вырвался из тысячи грудей. Словно бурный порыв ветра всколыхнул это море голов, и народная масса ринулась вперед на приступ ратуши.

Все двери и входы в здание, предварительно забаррикадированные, храбро оборонялись городской стражей; но что могла она поделать против этой лавины, которая стихийно стремилась вперед, сокрушая всякое препятствие?

Брода дрался в первых рядах. Горячо и стремительно, как юноша, работал он топором и, под его богатырской рукой, массивная дубовая дверь разлетелась в щепы. Первым пробился он и внутрь здание, оставляя за собой кровавый след среди обезумевших защитников; а позади его на мощный призыв Жижки с криками валили ватаги нападавших.

Всякое сопротивление было сломлено; топча и уничтожая все на своем пути, народ вломился наконец в залу, где находились советники. Некоторые из них бежали, или же попрятались, но семеро были схвачены бешеной массой и выброшены из окна.