Вопрос: «А еще какие есть инструменты?»

Ответ: «Рубанок, лопата, ножницы, нож».

Вопрос: «А полено можно назвать “асбоб”?»

Ответ: «Нет, это дерево».

Исследователи обнаружили, что только один неграмотный крестьянин из двадцати шести протестированных смог с помощью подсказки сгруппировать объекты по категориям, 70 процентов малограмотных колхозников смогли сделать это с некоторыми подсказками, а все, кто хотя бы год получал образование, группировали объекты по категориям без всяких подсказок. Их склонность думать, объединяя все элементы в единую историю, уже исчезла.

Они больше не думали по ассоциации. Что еще важнее, они начали находить сходство между объектами, которые не были в точности похожи. Они перешли от разбиения объектов на две группы – одинаковые и не одинаковые или такие же и разные, к трем группам – одинаковые, похожие и разные. Этот, казалось бы, простой сдвиг окажет огромное влияние на их воображение, как мы убедимся в следующей части.

Воображение, уходящее корнями в память

После исследований группировки объектов группа Лурии предъявила узбекам и кашгарцам два последних набора задач. Один набор был направлен на изучение, как испытуемые будут справляться со сходными объектами. Второй раскрывал изменения в том, как они используют воображение.

Финальная задача на определение сходства заключалась в том, что испытуемому предъявляли два объекта, которые не имели друг с другом никакого зрительного сходства и которые с наибольшей вероятностью нельзя было использовать в одних и тех же практических ситуациях. Поскольку визуальные подсказки явно не помогли бы, исследователи хотели увидеть, станут ли в итоге неграмотные использовать названия категорий, чтобы связать эти два элемента вместе. Испытуемые оставались твердо привержены своей стратегии визуального мышления и, как правило, приходили к тому, что говорили только о различиях этих двух элементов.

Хорошим примером этого является интервью с тридцативосьмилетней неграмотной крестьянкой, которая работала в сельской местности. Примечания интервьюера снова включены в протокол.

Вопрос: «Что общего у курицы и собаки?»

Ответ: «Не похожи они… у курицы две ноги, у собаки – четыре; у курицы есть крылья, у собаки – нет; у собаки большие уши, у курицы – маленькие».

Описывает различия, а не сходства.

Вопрос: «Это все различия, а что у них сходного?»

Ответ: «Непохожи они совсем».

Вопрос: «А можно было бы их одним словом назвать?»

Ответ: «Нет, нельзя!»

Вопрос: «Какое слово одинаково подходит к курице и к собаке?»

Ответ: «Не знаю».

Вопрос: «Ну, а слово “животные” подходит?»

Ответ: «Да, это слово подходит».

Принимает обобщающий термин.

Последнее задание было связано с логическими утверждениями, которые называются силлогизмы. Они имеют очевидные ответы, если подходить к ним как к словесным, а не зрительным задачам. Эта задача оказалась непосильной для неграмотных испытуемых, но оказалась довольно легкой даже для тех, у кого были хотя бы зачатки грамотности.

Один силлогизм был таким: «На далеком севере, где снег, все медведи белые. Новая Земля на далеком севере, и там всегда снег. Какого цвета там медведи?»

Вот ответ тридцатисемилетнего крестьянина из глухого кишлака:

Ответ: «Разные звери бывают».

Отказ от вывода из силлогизма.

Услышав силлогизм второй раз, он добавил:

Ответ: «Я не знаю, я видел черного медведя, других я не видел… Каждая местность имеет таких же животных: если белая местность, то белых; если желтая местность, то желтых».

Апелляция лишь к личному, наглядному опыту.

Вопрос: «Ну, а на Новой Земле какие медведи?»

Ответ: «Мы всегда говорим только то, что видим; того, чего не видели, мы не говорим».

То же.

Вопрос: «А что из моих слов следует?» Силлогизм повторяется.

Ответ: «Вот в чем дело: наш царь не похож на вашего царя, а ваш царь не похож на нашего. На ваши слова может ответить только тот, кто видел, а кто не видел, тот не может из ваших слов ничего сказать».

То же.

Вопрос: «Ну, а из моих слов, что на севере, где все время снег, медведи белые, можно заключить, какие на Новой Земле медведи?»